Раньше почему-то Василий стеснялся выставлять сокровенные воспоминания на всеобщий показ. Оказалось, что он зря боялся – товарищи пришли в неописуемый восторг: искренность, нескрываемая любовь к Петру, свидетельство живого очевидца разожгли пылких парижан, они замолчали и на всем протяжении рассказа только повторяли восхищенно: «О! О! О!», округлив губы, и головами качали в такт, как выражают крайнее изумление тряпичные марионетки заезжего базарного театра.
Но Жан-Пьер не позволил ему долго говорить – он ревниво относился к чьей-либо популярности, а потому бесцеремонно влез в беседу, отвлекая всеобщее внимание на себя.
– Кстати, о царствующих особах, – словно продолжая мысль Тредиаковского, начал Меранж. – Знаете ли вы последние новости о нашем ныне здравствующем короле?
Вмиг все слушали только его.
– У королевы, как вам известно, – безбоязненно вещал Жан-Пьер на всю улицу, – вместо ожидаемого и так молимого дофина родилась третья принцесса. «Не печальтесь, жена моя, – сказал его восемнадцатилетнее величество упрямо, – через десять месяцев у нас с вами будет мальчик!»
«Меранж сказал во всеуслышание пошлость про своего короля, и все только рассмеялись!» – подумал Василий. Никакого преклонения перед священной особой монарха, как же можно так жить? Во что ж тогда верить? Неужели весь пыл его приятелей расходуется на мелкие склоки и раздоры с иезуитами, на погоню за литературными сенсациями? Это никак в голове не укладывалось.
Французы же забавлялись теперь на иной лад, подтрунивая над юным Даниэлем Ури. Юношу бросила дама сердца, и он, кажется, серьезно переживал разрыв. Остальных членов компании подобная неопытность смешила – молодые люди привыкли к потерям и приобретениям и не придавали мимолетным интрижкам значения. Даниэль пытался скрыть за показным безразличием искреннее разочарование, но быстро был разоблачен сотоварищами, поднаторевшими в любовных делах. Среди смеха, мигающих глаз и обидных жестов только Василий выразил шепотом искреннее сочувствие несчастному Даниэлю.
Придя домой, он вспомнил насмешки, более похожие на травлю, покачал головой, жалея юнца, и… не смог удержаться от шалости – начал сочинять пасторальную песенку про пастушка Дамона, отвергнутого надменной Дафнэ. Слова легко подобрались, и изящная «Басенка о непостоянстве девушек» изрядно позабавила приятелей. Даже Даниэль, кажется, ничуть не обиделся. Но, что важнее, стишки пришлись по душе князю Александру, и Василий, не придававший сперва своему творению значения, осознал, что сумел написать сносное стихотворение по-французски.
По сему случаю князь подарил Тредиаковскому праздничный костюм, и в нем, в небесно-голубом кафтане и камзоле и в башмаках с лентами, Тредиаковский почувствовал себя настоящим парижанином. Князь остался доволен его экипировкой – Александр Борисович следил за модой, ценил со вкусом подобранную одежду и в здешнем свете считался знатоком по этой части. Глядя на преобразившегося студента, предвкушал он те скорые времена, когда станет истинным законодателем изящных манер у себя на родине.
Василий же действительно был счастлив – парижская школа, небесный кафтан…
Удивительная вещь случай! Или, быть может, не бывает их в жизни, они – мираж и все предрешено заранее Фортуной? Но нет, видно, есть и им место в жизни, коли даже не верящие в фатум люди зачастую признают право неожиданного над собой, что уж и говорить о фаталистах. Если судить трезво, то случай и судьба суть две разновеликие величины одного и того же явления, только первый настигает как невидимая пуля, пущенная вспышкой порохового запала, а вторая – седовласая и неподкупная, неумолимо следует по пятам, насылая на подопечного испытания – случаи.
