– Благодарю вас, – сказал Аллан. – Теперь я буду продолжать. О! Плачь о том часе, когда в беседку Эвелины владелец долины с ложными обетами вошел. Луна ярко сияла…
– Нет, – перебила миссис Пентикост.
– Извините, так, – возразил Аллан. – Луна сияла ярко…
– Луна ничего подобного не делала, – перебила миссис Пентикост.
Педгифт-младший, предвидя спор, продолжал аккомпанировать sotto voce.
– Собственные слова Мура, – сказал Аллан. – Так написано в тетради моей матери, где списаны стихи Мура.
– В тетради вашей матери были ошибки, – возразила миссис Пентикост. – Ведь я вам говорила, что наизусть знаю Тома Мура.
Миротворная концертина Педгифта-младшего все пела и стонала в минорном тоне.
– Что же делала луна? – с отчаянием спросил Аллан.
– То, что луна должна была делать, сэр, или Том Мур никогда не написал бы этого, – возразила миссис Пентикост. – Луна скрыла свой свет в эту ночь и плакала за облаками над стыдом девицы! Я желала бы, чтобы этот молодой человек перестал играть, – прибавила миссис Пентикост, выливая свое возрастающее негодование на Густа-младшего. – Уж для меня довольно его музыки: он прожужжал мне уши.
– Я очень этим горжусь, – сказал незастенчивый Педгифт. – Вся наука музыки состоит в том, чтобы жужжать в ушах.
– Чем прибегать к аргументам, – спокойно сказал майор Мильрой, – не лучше ли мистеру Армадэлю продолжать петь?
– Продолжайте, мистер Армадэль, – прибавила дочь майора. – Продолжайте, мистер Педгифт.
– Один не знает слов, другой не знает музыки, – сказала миссис Пентикост. – Пусть их продолжают, если могут.
– Очень жалею, что не оправдываю ваших ожиданий, – сказал Педгифт-младший. – Я готов продолжать. Ну, мистер Армадэль!
Аллан раскрыл рот, чтобы продолжать неконченную песню с того места, где он остановился, но вдруг пастор вскочил, весь бледный, судорожно прижимая руку к средней части жилета.
– Что такое с вами? – спросило хором все общество.
– Я чрезвычайно нездоров, – сказал пастор Сэмюэль.
На лодке поднялась суматоха. «Беседка Эвелины» замерла на губах Аллана, и даже концертина Педгифта замолкла наконец. Тревога оказалась бесполезной. Сын миссис Пентикост имел мать, а у этой матери был мешок. В две минуты медицинское искусство заняло место, оставленное вакантным во внимании публики музыкальным искусством.
– Потри потихоньку, Сэмми, – сказала миссис Пентикост. – Я выну склянку и дам тебе лекарство. Это его бедный желудок, майор. Подержите кто-нибудь мой рожок и остановите лодку. Нили, душечка, возьмите эту склянку, а вы эту, мистер Армадэль, и подайте мне, когда они мне понадобятся. Ах, бедняжка! Я знаю, что с ним: недостаток силы. Здесь, майор, холод, кислота, слабость. Инбирь согревает его, сода поправляет, летучая соль подкрепляет. Вот, Сэмми, выпей, а потом поди и ляг, друг мой, в этой конуре, которую называют каютой. Не надо больше музыки, – прибавила миссис Пентикост, грозя пальцем владельцу концертины. – Разве гимн. На это я согласна.
Никто не казался расположен петь гимн, и находчивый Педгифт предложил новую идею. Лодка переменила направление, через несколько минут общество очутилось в маленьком заливе у острова, на конце которого была уединенная хижина, целый лес тростника замыкал вид вокруг.
– Что вы скажете, милостивые государыни и милостивые государи, не выйти ли на берег и не посмотреть ли на эту хижину? – спросил молодой Педгифт.
– Мы, разумеется, согласны, – отвечал Аллан. – Я думаю, что мы несколько приуныли от болезни мистера Пентикоста и мешка миссис Пентикост, – прибавил он шепотом мисс Мильрой. – Нам именно нужна перемена такого рода.
Он и молодой Педгифт помогли мисс Мильрой выйти из лодки, потом вышел майор. Миссис Пентикост сидела неподвижно, как египетский сфинкс, с мешком на коленях и стерегла Сэмми в каюте.
– Мы должны еще продолжить наши удовольствия, сэр, – сказал Аллан, помогая майору сойти из лодки. – Мы еще и вполовину не кончили удовольствий этого дня.
Его голос придавал такую прекрасную искреннюю уверенность его добрым намерениям, что даже миссис Пентикост услыхала его и покачала головой зловещим образом.
– Ах! – сказала со вздохом мать пастора. – Если бы вы были так стары, как я, вы не были бы так уверены в удовольствиях этого дня.
Опрометчивость молодости останавливала осторожная старость. Отрицательное воззрение, самое здравое во всем свете, и пентикостская философия вообще всегда бывает права.
Было около шести часов, когда Аллан и его друзья вышли из лодки, и вечернее влияние уже проявлялось в своей таинственности и тишине над уединенными озерами.
