«Коттедж, Торп-Эмброз. Пятница, 11 июля 1851.
Милостивый государь, когда вы удостоили меня посещением несколько дней назад, вы задали вопрос, относившийся к гувернантке моей дочери, мисс Гуилт, который в то время показался мне странен и, если вы помните, вызвал даже минутное замешательство.
Сегодня утром мое внимание опять обратили на мисс Гуилт таким образом, что это вызвало во мне величайшее удивление. Проще сказать, миссис Мильрой сообщила мне, что мисс Гуилт вызвала к себе подозрение тем, что обманула нас ложной аттестацией. Когда я выразил свое удивление при таком необыкновенном известии и попросил разъяснения, меня удивили еще более, сказав, чтобы я обратился за всеми подробностями к мистеру Армадэлю. Напрасно я просил более подробных объяснений от миссис Мильрой, она упорно молчит и просит меня обратиться к вам.
Вынужден такими необыкновенными обстоятельствами задать вам некоторые вопросы, на которые, я уверен, насколько знаю вас, вы будете отвечать откровенно.
Я прошу позволения рассказать, во-первых, подтверждаете вы или отвергаете уверения миссис Мильрой, что узнали подробности, относящиеся к мисс Гуилт или к ее поручительнице, подробности, совершенно мне неизвестные? Во-вторых, если вы подтвердите уверения миссис Мильрой, я желаю знать, как вы узнали эти подробности? В-третьих и в последних, я прошу вас сообщить, в чем состоят эти подробности?
Если необходимо объяснить причину этих вопросов, – что я охотно допускаю из уважения к вам, – я прошу вас вспомнить, что мисс Гуилт поручена в моем доме самая важная задача – воспитание нашей дочери, и, по словам миссис Мильрой, вы можете сказать мне, достойна ли мисс Гуилт исполнять эту обязанность.
Мне остается только прибавить, что до сих пор ничего не случилось, вызвавшего хоть малейшее подозрение ни к гувернантке нашей дочери, ни к ее поручительнице, поэтому я не обращусь к мисс Гуилт за объяснением до тех пор, пока не получу вашего ответа, которого ожидаю со следующей почтой.
Искренно вам преданныйДавид Мильрой».Это откровенное письмо тотчас рассеяло тревожные мысли Аллана, он увидел, в какую ловушку попал. Миссис Мильрой поставила его перед необходимостью выбирать одно их двух: или сделать себя виноватым, отказавшись отвечать на вопросы ее мужа, или оправдать себя, взвалив вину на женщину, прямо признавшись майору, что его жена обманула его. В этой затруднительной ситуации Аллан действовал по обыкновению без всякой нерешительности. Слово, данное им миссис Мильрой сохранить в тайне их переписку, все еще связывало его, хотя она подло употребила это во зло, и намерение Аллана осталось неизменным: ни под каким видом не выдавать мисс Гуилт.
«Может быть, я поступил как дурак, – думал он, – но я не нарушу моего слова и не подам повод выгнать на все четыре стороны эту несчастную женщину».
