В полдень Армадэль пошел на пристань со своим переводчиком, напрасно стараясь заставить бродяжническое береговое народонаселение понять себя. Когда он отказался от этого в отчаяние, незнакомец, стоявший неподалеку (я полагаю, Мануэль проследовал за ним на пристань из гостиницы), с улыбкой предложил поправить дело. Он сказал: «Я говорю на английском и на итальянском языках, сэр. Я знаю Неаполь хорошо и привык к морю – это моя профессия. Не могу ли я помочь вам?»
Последовал ожидаемый ответ. Армадэль навязал все свои затруднения вежливому незнакомцу по-своему, безрассудно и опрометчиво. Его новый друг, однако, настоял самым благородным образом соблюсти все обычные формальности, прежде чем согласится взять это дело в свои руки. Он попросил позволение явиться к мистеру Армадэлю с аттестатами о его репутации и способностях. В тот же самый день пришел он в гостиницу со всеми своими бумагами и «с самой печальной историей» его страданий и лишений как «политического изгнанника», какую когда-либо слышал Армадэль. Это свидание решило все. Мануэль ушел из гостиницы с поручением найти экипаж для яхты и занять место шкипера на пробном плавание.
Я с тревогой наблюдала за Мидуинтером, пока Армадэль рассказывал нам эти подробности, и потом, когда он вынул аттестаты нового шкипера, которые принес с собой показать своему другу.
С минуту суеверные предчувствия Мидуинтера затихли, оттесненные естественным беспокойством за судьбу друга. Он рассмотрел бумаги – после того как он сказал мне, что чем скорее Армадэль попадет в руки посторонних, тем лучше, – с самым пристальным вниманием и с самым деловым недоверием.
Бесполезно говорить, что аттестаты были написаны правильно и удовлетворительны по содержанию. Когда Мидуинтер возвратил их, на щеках его вспыхнул румянец; он как будто почувствовал неискренность своего поведения и заметил в первый раз, что я рядом и также это примечаю.
«Против аттестатов ничего возразить нельзя, Аллан. Я рад, что вы наконец получили помощь, которую хотели найти».
Вот все, что он сказал при расставании. После того как Армадэль ушел, я больше не видала Мидуинтера: он опять заперся на ночь в своей комнате.
Теперь меня мучает только одно беспокойство. Когда яхта будет готова выйти в море и когда я откажусь занять дамскую каюту, не изменит ли Мидуинтер своего намерения и откажется ли ехать без меня?
Под этим текстом было подписано рукой Мидуинтера: «Вспомни, что я сказал тебе. Напиши! Таким образом отказ покажется ему не таким жестоким, и извинись перед ним, что не можешь ехать на яхте…»
Я написала, не теряя ни минуты. Чем скорее Мануэль узнает (а он непременно узнает это от Армадэля), что решение не ехать на яхте уже принято с моей стороны, тем безопаснее я буду чувствовать себя.
Армадэль явился утром в самом шумно-веселом расположении духа объявить, что яхта готова выйти в море, и спросить, когда Мидуинтер может перебраться на судно. Я сказала ему, чтобы он сам спросил об этом в комнате Мидуинтера. Он оставил меня с еще одной просьбой передумать и поплыть с ним. Я принесла еще одно извинение, объявила, что тверда в своем намерении, и села к окну в ожидании результата разговора в смежной комнате.
