Рыба была одним из немногих продуктов, которые постоянно поступали в город, ибо даже турки не могли отогнать косяки рыб от города, и каждый солдат, не занятый на сухопутных стенах, стоял на береговых и забрасывал в воду лесы и сети. Хотя Григорий редко завтракал до полудня, он принялся за еду, не зная, увидит ли еще один полдень и когда сможет поесть в следующий раз.
Генуэзец помахал ему хребтом.
– Как ты думаешь? Они закончились?
Григорий, понимая, что его спрашивают не о том, что он жует, ответил просто:
– Нет. Они придут снова. И скоро.
Джустиниани, кивнув, швырнул через плечо кости в канаву у внутренней стены, где лежали вперемешку тела турок и греков.
– Согласен. Мехмед должен почувствовать, как нас прижали. Он попытается снова, еще один раз. И попытается здесь. – Он наклонился, сплюнул. – Пока ты там мечтал о нагих гуриях, пришли вести – турки повсюду потерпели неудачу. Помнишь те флаги над дворцовыми бастионами? Они уже сорваны. В одном месте враги прорвались, никто не знает как, и какое-то время дела были плохи. А потом эти безумные ублюдки, братья Бокьярди – они почти вернули Венеции доброе имя – вышибли турок и снова подняли орла города и стяг Святого Марка.
Со стоном и звяканьем брони Джустиниани поднялся.
– Нет. Последняя попытка будет здесь. Удержимся – и мы победили. Наверняка в сегодняшнем сражении. Возможно… вообще. Моли Бога, чтобы я был прав.
– Аминь. – Григорий тоже встал, посмотрел прямо в глаза Командира, черные, почти как его доспехи. – И кто, по-вашему, поведет этот последний штурм?
Черные глаза прищурились.
– Ты и сам знаешь.
– Да. – Григорий кивнул, перекрестился. – Да защитит нас Господь.
На этот раз «аминь» произнес Джустиниани. И в то же мгновение непрерывная музыка оборвалась. Она достигла кульминации в завываниях
Там, где прежде летело двадцать стрел, не прилетело ни одной. И из всех странных зрелищ, которые доводилось видеть Григорию, это было страннее всего.
Передовая вражеская линия, у заполненного теперь рва, была почти пуста. За колесными укрытиями, где обычно прятались сотни лучников и стрелков, в вечно суетливой траншее, укрепленной деревом, ничто не двигалось. Никто не двигался и на их стороне. Как и Григорий, все просто смотрели на пустынный пейзаж, простиравшийся от траншеи до вершины холма в двух сотнях шагов за ней, на неизменно заполненную людьми землю, все эти недели гудящую жизнью. Смотрели и думали, что им предвещают эти тишина и запустение.
Пока один из мужчин не выразил вслух надежду каждого.
– Они уходят! – закричал он, юный голос взлетел к небу. – Уходят! Мы победили!
За этим возгласом последовало шумное одобрение, облегчение людей, заполняющее жуткую тишину.
Но Джустиниани оборвал все своим бычьим ревом:
– Заткнитесь, псы! Придержите свое тявканье!
Тишина вернулась. Но всего на мгновение. Она закончилась оторопью, когда на вершине холма показалась одинокая фигура. Мужчина, высокий, даже слишком; может, чудовище, ибо в ширину был не меньше. Потом он немного повернулся, и все увидели, что это не огромный распухший живот, а висящий на нем отец всех
Какое-то время слышался только этот звук, ибо мужчины молчали – тысячи, идущие сейчас с вершины холма. Они шли не строем, но двигались неторопливым, тренированным шагом, и солнце, которое вставало за спинами защитников, высвечивало их ношу – раздвижные лестницы, шесты с крюками, стволы кулеврин. И почти у всех наконечники стрел.
–
–
– А вон там, – добавил Ласкарь, указывая рукой, – люди в плащах из леопардовых шкур.
– Хватит, – проворчал Джустиниани. – Пусть приходят, мы сожрем их. Люди, которые ищут смерти, легко тратят свои жизни. Сражения выигрывают хладнокровные солдаты. А остальные… – Он пожал плечами. – Гвардия султана ни гордостью, ни умениями не лучше анатолийцев, которых мы отбросили. – Прищурился, всматриваясь в вершину холма. – Посмотрим, кто пойдет за ними.
– Посмотрим, – хором пробормотали Григорий и Энцо.
И тут они увидели. Ибо неровная толпа воинов дошла и остановилась у края рва, чудовищный барабан ударил еще раз, и одинокий голос выкрикнул одно слово:
– Вперед!
