Натянув кепку до самой переносицы и зажав под мышкой хворостину, человек возвращался с пастбища и гнал перед собой телят — точно так же, как несколько часов назад, но уже в обратном направлении. Сытые и умиротворенные, слегка покачиваясь, телята медленно вышагивали по дороге. Их длинные тени тянулись в противоположную сторону, будто хотели сбросить с ног удерживавшие их путы и снова удрать в степь. Армен, внимательно следивший за колыханием их теней, улыбнулся и лишь теперь обратил внимание, что день уже склоняется к вечеру. Вспомнил, что голоден, что не ел с ночи, а за весь сегодняшний день его единственным хлебом было все то, что ему довелось увидеть и пережить, и этот хлеб был то сладким, то горьким, то соленым, то безвкусным…
Человек сказал, что единственный здесь хлебный магазин находится на Большом перекрестке, но он скоро закроется, так что Армену следует поспешить. Армен решил не мешкая последовать совету.
На краю дороги показался почтальон на велосипеде; он старался держаться на обочине дороги, более или менее гладкой, но вопреки его воле велосипед постоянно тянуло на ухабистую середину. Кончилось тем, что почтальон слишком резко вывернул руль и свалился вместе с велосипедом в подсохшую лужу. Колеса продолжали бесполезно крутиться в воздухе, и в этот миг Армена пронзило щемящее чувство неизвестности: он словно ждет чрезвычайно важной вести, которая уже в пути — в воздухе, в убывающем вечернем свете или на погруженной в полумрак лесной тропе…
Раздался одинокий собачий лай. Слева от дороги возвышался довольно большой дом со свежевыкрашенными окнами и стенами, окруженный похожим на ровный ряд зубов красивым забором и имевший небольшой, но настолько хорошо ухоженный сад, что даже подстриженные кроны деревьев были так густо зелены, точно их тоже недавно покрасили. Возле забора, присев на расстеленную газету, малыш учил читать мохнатую собачонку, похоже, примерно одного с ним возраста.
— А-а-а, — тыча пальцем в аршинные буквы заголовка, он строго косился на свою четвероногую ученицу, которая посматривала то на него, то на газету и без конца виляла хвостом. — Бе-е-е…
Чуть дальше мальчик школьного возраста, привалившись к забору спиной, с какой-то безучастной сосредоточенностью вертел ручку радиоприемника. Внезапно ворота дома раскрылись, и на улицу вышел высокий плечистый полицейский в безупречно белой форменной сорочке и, не оборачиваясь, бросил хмуро и угрожающе:
— Хорошо, хорошо, но в следующий раз чтобы я этого не видел…
Тот, к кому были обращены эти слова, по всей видимости, являлся хозяином дома — краснолицый человек в черно-полосатом костюме, с солидным брюшком и глубоко посажеными глазами.
— Ясное дело, — отозвался он голосом, в котором слышалось то ли смущение, то ли затаенная насмешка. Он проводил гостя глазами и, поправив на животе ремень, усмехнулся и вошел в дом.
Ноздри Армена защекотал едкий дым. За несколько домов от него под стеной приземистой хижины удивительно ровно и прямо поднимался в небо столбик густого дыма. У кучки горящих бумаг, газет и высохших листьев на корточках сидел худенький большеглазый ребенок и сосредоточенно, изо всех сил дул на огонь, однако чувствовалось по всему: он едва ли понимает, что делает, он смотрит и не видит, дует и не осознает этого. Глаза Армена стали слезиться; казалось, картина эта недосягаемо далека, точно скрыта завесой тумана, но в следующее мгновение он замер на месте: мальчик, что сидел привалившись спиной к забору, оставил свой радиоприемник, вскочил с места, помчался к дымному костру и с размаха ногой ударил ребенка по голове. Затем, не теряя ни секунды, пронесся мимо Армена, на удивление ловко, одним движением, взлетел на забор, перемахнул через него и скрылся среди деревьев. Все произошло так быстро, что Армен не успел опомниться. И пока, придя в себя, он бежал к тлеющему огню, из хижины с пронзительным криком выскочила старуха, подбежала к трепыхавшемуся в горячей золе ребенку, схватила его и унесла домой. Армен успел увидеть клочок дымящейся бумаги между спиной ребенка и рукой старухи и услышать стук закрывшейся двери. Он ошеломленно стоял у догоравшего костра и никак не мог взять в толк, что же тут случилось: ему показалась странной та молчаливая деловитость и словно заранее, тайно оговоренная согласованность, с которой все произошло. Опустив голову, он непроизвольно стал раз за разом прижимать подборок к груди, и эти движения делали его похожим на лошадь или вола…
— Вы заметили, какой бесчестный был удал? — услышал он рядом чей-то голос. — Дикаль остается дикалем. — Пожаловался голос. — Здлавствуйте.