— Какой он страшный, этот мир — невыносимый, отвратительный, — снова горячо заговорила Маша. — Ты никогда не сможешь себе представить, до какой степени я ненавижу это солнце, эту степь… Еще в детском доме каждый вечер, когда это противное солнце, громадное, красное, повисало над горизонтом и на степь — медленно так — опускались сумерки, у меня появлялось сильное желание умереть: я хотела куда-нибудь удрать, вскочить с места и удрать. Ты никогда не сможешь себе представить, как ужасно быть сиротой. Вдруг наступала такая минута, когда все замолкали, понимаешь? Воцарялось молчание, и это было самым ужасным. Скажу откровенно: я не любила этих детей. Единственное, чего мне хотелось, — поскорей вырваться оттуда, распрощаться с детдомом, с этими лицами, с этими детьми. Не думай, что я грезила о каких-то возвышенных вещах. Вовсе нет. По ночам, ложась спать, я мечтала об одном. О ребенке! Я хотела ребенка, ребенка! Я даже имя ему придумала, не скажу какое, потому что это очень глупое имя… — Маша переступила с ноги на ногу. — Но знаешь, что было удивительно? Иметь ребенка для меня никак не было связано с мужчиной, вообще с чем бы то ни было. Мне просто казалось, что дети всегда есть, были и будут — сразу, без усилий и постороннего вмешательства. Я не могла примириться с мыслью, что они рождаются естественным путем. Я считала, что в этом вопросе природа допустила большую ошибку, я и до сих пор придерживаюсь такого мнения…
Глаза Маши затуманились, потом в них вспыхнул ревниво-властный огонек, и Армен почувствовал, что Маша его подавляет. Такого он не ожидал: Маша, которая, казалось, и говорить-то толком вряд ли умеет, вот так неожиданно раскрылась.
— Мужчины мне были противны. У меня просто сердце останавливалось, когда кто-то из наших детдомовских ребят обнимал меня — вроде по-дружески, по-братски. Что-то отталкивающее, бестолковое, излишнее есть в мужчинах, — Маша провела ладонью по лбу. — Гм, показалось, прилипло что-то, но ничего нет… — Она коротко засмеялась. — Но знаешь, я всегда чувствовала, что моя мать такая же, как и я. Не знаю почему, я была уверена, что пошла в мать. Поэтому терпеть не могла мужчин…
Маша смотрела перед собой с отсутствующим видом, потом метнула на Армена внимательный, испытующий взгляд, и он почувствовал еще большую подавленность.
— Ой, что я говорю, какие глупости болтаю! — вдруг спохватилась Маша. — Извини, пожалуйста. Зря, зря мы сюда пришли. Не представляешь, как на меня действует этот противный полумрак! Ты был со мной, поэтому мне и показалось, что можно пройти по этому коридору, а то я очень боюсь темноты. Понимаешь, когда я еще была в детдоме, я думала, что во всем виноват только он и когда я избавлюсь от него, все будет по-другому: стану жить одна, сама себе хозяйка и бояться мне нечего. Но я и теперь боюсь. Когда становится темно, я зажигаю в своей комнате свет, плотно закрываю дверь, сажусь вот так и жду. Слабость на меня такая находит, что ничем не могу заняться, достаточно какого-нибудь звука или движения — и я от страха ежусь и замираю. А днем я совсем другой человек — становлюсь грубой, спокойной, и все мне нипочем…
Маша вздрогнула. Вытянув шею, Армен склонился в ее сторону. И хотя она молчала, ему казалось, что он все еще слышит ее голос.
— У тебя рубашка под мышкой разошлась по шву, — с какой-то особенной теплотой сказала Маша. — Принесешь, я зашью.
Армен нащупал пальцами дыру, но ничего не сказал.
— Пошли! — мотнув головой, он повернулся и пошел.
— А вода? — спросила Маша. — Воды не хочешь взять?
— Ну так пойдем за водой, — слегка раздосадованно сказал Армен.
— Но ты идешь в обратную сторону.
Армен растерянно огляделся: в самом деле, он шел в противоположную сторону. Это было похоже на тайное бегство, и он вдруг почувствовал такую тоску по чистому воздуху, по солнцу, по жаре!..
— Ты правильно делаешь, что не пользуешься этим коридором, — Армен непроизвольно ударил по одной из неровностей стены, и плесень гниющей доски испачкала ему руку. — Ни свет, ни мрак, а только скользкая сырость.
Он вытер руку о край той же доски.
Маша внезапно обернулась и посмотрела назад.
— Никакого стука не слышишь? — вполголоса, почти шепотом, спросила она. — Будто где-то часы идут…
Армен прислушался, но никаких звуков не уловил: в коридоре было все так же тихо и темно.
— Как быстро пролетели годы… — Маша вздохнула, и голос ее странно изменился. — Например, что означает время? И какое глупое слово — «время»!.. Но вполне возможно, что никакого времени нет… вообще ничего нет… Знаешь, я много думала над этим. Ведь когда бываешь одна, поневоле начинаешь размышлять. Вот смотри, я все это время хотела рассказать тебе о своей жизни, но так и не смогла, а если бы время существовало, я бы давно закончила свою историю…