На какое-то мгновение он испытал жгучее желание убить себя, испепелить, уничтожить, чтобы избавиться от этого запаха, когда внезапно узнал его, и сердце в нем дрогнуло: это был запах матери. Окутанный им, он засыпал в материнских объятьях в их старом каменном доме с неоштукатуренными стенами и испуганно прислушивался к вою ветра, который нависал над кручами, бил на вершинах в свой адский барабан, и эхо этого грома отзывалось у него в висках, проникало в кости, и он прижимался, без конца прижимался к маме…
И вдруг сердце дрогнуло у него в груди, и жажда, неутолимая жажда любви хлынула из него и затопила весь мир, его охватило жгучее желание прижаться к земле и целовать ее, целовать ненасытно…
— Благодарю, — прошептал он, — благодарю… Потом он вытер слезы и понял, что его существование оправдано.
Ночью погода незаметно изменилась. Армен проснулся от тупой, ноющей боли в спине. Со стороны степи дул холодный ветер, и в тусклом утреннем свете домик казался хмурой тенью, которую с каждой минутой все глубже заносило пылью и песком. Армен со стоном перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза, однако тут же тревожно вскочил. Сегодня он должен получить обещанный Скорпом аванс, и от мысли, что и эта договоренность может быть нарушена, ему стало не по себе. Он торопливо привел себя в порядок и выбежал из дому.
Небо заволокло, хмурые, вспененные тучи яростно спорили между собой: надвигались, сталкивались, расходились и снова сходились, но не могли достичь согласия. В предрассветных сумерках одинокая старушка в клубах пыли гнала хворостиной трех козлят в степь; линия горизонта лежала так низко, что, казалось, старушка с козлятами удаляется прямо в небо, чтобы смешаться с предвещающими бурю тучами. По улицам, имевшим грустный и покинутый вид, ветер перебегал от дома к дому, словно нес скорбную весть о чьей-то безвестной гибели, однако храпевшие в зловонном полумраке люди ничего не понимали и только беспокойно ворочались в своих постелях в тяжелом сне без сновидений… На Большом перекрестке было неожиданно оживленно, дороги с четырех сторон перекрыли, и множество одетых в одинаковую форму людей, разделившись на две части, с муравьиной деловитостью приводили в порядок отрезки путей, соединяющих Нижний и Верхний Китак: подметали, поливали, украшали. Это наводило на мысль, что за ночь произошла какая-то радикальная перемена, и в воздухе витало ощущение чего-то грандиозного.
Высокого роста человек в безупречно белой сорочке с роскошным красным галстуком, стоя у столба с плакатным щитом о новом законе, бдительно наблюдал за общим ходом работ. Придерживая рукой галстук, чтобы его не трепало ветром, он направо и налево гневно отдавал приказы.
Пожилой дорожный рабочий у шлагбаума суетливо собирал с тротуара мусор и пытался втиснуть его в большой мешок, но неутихающий ветер снова и снова швырял этот мусор на землю, и приходилось все начинать сначала. Казалось, мешок никогда не наполнится. «Сколько мучений ради мешка мусора», — невольно подумал Армен.
— Что-то случилось? — спросил он, положив руку на холодный металл шлагбаума.
— Не знаю, — пожав плечами, усмехнулся пожилой рабочий, — говорят, в Китаке новый руководитель…
Завывания ветра заглушали его голос.
Армен обошел Большой перекресток и извилистыми путями направился в Верхний Китак. Его тревога росла с каждым шагом. Дойдя наконец до цели, он был так измотан, что уже не понимал, куда и зачем пришел.
В бледном утреннем свете резиденция Скорпа была погружена в безмолвие. Она производила то же впечатление, что и строго-хмурое выражение лица самого Скорпа, с которым он принял Армена три дня назад. Ворота были приоткрыты, и это внушало надежду. Внутри ветер не так свирепствовал, но во дворе было подозрительно безлюдно. На стук Армена никто не отозвался. Он заглянул в окно, но ничего невозможно было разглядеть. Тогда он робко толкнул дверь приемной, и та неожиданно открылась. Внутри никого не было: письменный стол и стул Стеллы сиротливо стояли в полумраке угла, о чем-то невесело размышляя; висящие в рамках на стене картины прошлого, настоящего и будущего Китака были в равной мере неопределенно-нечетки, а табличка с именем Скорпа выглядела так невыразительно, что казалась пустой. Было в этом что-то нереальное, точно все вокруг лишилось своего смысла и исчезло, оставив вместо себя лишь силуэт. Армен собирался уходить, когда у двери кладовки вдруг заметил знакомую фигуру старенькой уборщицы. Она сидела прямо на полу, прислонившись к стене и опустив голову на колени.
— Мамаша, — удивился Армен, — доброе утро!
Старушка не ответила.
— Что, еще никто не приходил?
Старушка чуть повернула голову, но по-прежнему не произнесла ни слова.
— Что-нибудь случилось? — Армен присел перед старушкой на корточки. — Ты себя плохо чувствуешь? — он непроизвольно протянул к ней руку.
