В инструкциях генералу Савари указывалось: «Он (
Понятно, что такое задание мог выполнить лишь очень опытный офицер, прекрасно знающий, какая именно информация и в какой именно форме, поможет главнокомандующему в подготовке им плана операции, тем более что наряду с топографическими и справочными данными в подобных миссиях часто одновременно ставилась задача сбора сведений о неприятеле. Так, например, полковник Блейн, офицер генерального штаба, был послан маршалом Бертье накануне начала войны 1806 года для рекогносцировки путей на Бамберг и Лейпциг. В инструкции отмечалось, что полковник должен отправиться в путь в своей форме (т. е. подчеркивалось, что речь идет не о том, что могло бы квалифицироваться как шпионская миссия) и что официальной задачей его поездки является закупка географических карт на Лейпцигской ярмарке. Блейн должен был пересечь в пути все расположения прусской армии и в ночь на 23 сентября прибыть в Лейпциг, где ему рекомендовалось встречаться и общаться с прусскими офицерами. Предполагалось, что в этом городе он узнает о том, что война объявлена, и тогда вернется назад вместе с французским послом. Свой рапорт о увиденном и услышанном полковник должен был лично представить императору[477].
Понятно, что подобные полуразведывательные поездки были возможны только до начала войны. В момент же ведения боевых действий проехаться по расположению неприятеля, не снимая своей униформы (то есть не превращаясь в шпиона по морали того времени), по понятным причинам было невозможно. Оставалось либо скрытно подкрасться к стану врага, либо проложить себе путь с оружием в руках, то есть провести разведку боем.
Нужно заметить, что последним методом в наполеоновских войсках явно злоупотребляли: «В нашей армии слишком часто повторялась одна ошибка, связанная с предубеждением… что нельзя проводить разведку, не сражаясь»[478], – писал де Брак. Причина этого явления прежде всего заложена в психологической установке, характерной для французских офицеров и солдат того времени.
Конечно, небольшая группа кавалеристов, незаметно приблизившаяся к неприятелю, могла увидеть и разузнать иногда не меньше, чем большой конный отряд, прорываясь сквозь вражеские заслоны, ничуть при этом не поступаясь моральными принципами: ведь форма, знаки различия, оружие при этом ни в коем случае не снимались. Однако подобный метод казался во французских войсках, пронизанных рыцарскими идеалами открытого боя, если не предосудительным, то каким-то ущербным. Подкрадываться по-партизански втихомолку, наблюдать издалека, соблюдая меры предосторожности, казалось не вполне достойным.
И поэтому разведывательные операции проводились почти с помпой. Сотня, три сотни, тысяча, а то и более кавалеристов, иногда поддерживаемых даже пехотой и артиллерией, ведомых штабными офицерами, обрушивались на аванпосты врага и, сминая их, прорывались в глубь неприятельского расположения. Иногда это было оправданно, и другого выхода просто не было, иногда же это делали по привычке, и результатом подобной разведки являлся лишь лихой бой, десятки убитых и раненых и на грош информации. Как не вспомнить здесь обычаи Средних веков и мессира Голтье Раллара, главу полиции Парижа начала ХV века. Этот господин, как повествуют хроники, «имел обыкновение никогда не делать обхода без того, чтобы ему не предшествовали три-четыре трубача, которые весело дудели в свои трубы, так что в народе говорили, что он словно предупреждает разбойников: бегите, мол, прочь, я уже близко!»[479].
