Ближе к вечеру я сидела на кровати, гладила Джузеппе по голове, перебирая кудряшки (ему явно нравилось – во всяком случае, он молчал и не двигался) и размышляла. Каких же усилий ей, должно быть, стоило не разреветься, услышав меня почти через год молчания. А, может, она и ревела, просто иногда на пару секунд прикрывала микрофон рукой – уж кому-кому, а мне был хорошо знаком этот жест. Раз она все еще не может меня забрать или даже объясниться, этому наверняка есть какая-то серьезная причина. В конце концов, малолетки вроде меня далеко не все понимают. Но я почему-то была уверена, что обязательно вернусь домой, не сейчас, так чуть позже, пусть даже разговор об этом больше не заходил. Ну, значит, будет сюрприз, на сей раз приятный.
Она ведь все это время думала обо мне, беспокоилась о моем будущем, искала возможности встретиться – чего еще желать? А я ответила неблагодарностью и теперь мучилась, не зная, как ее найти, чтобы извиниться. Слезы скатились по моим щекам, закапали на лицо Джузеппе, и он открыл глаза.
Надо сказать, я сожалела и об отказе от телевизора: он мог бы хоть чуточку утешить Адриану, когда я уеду в «старшую школу», как она это называла. В семье уже был один, подержанный, подаренный кем-то по случаю, но тот через пару месяцев сломался и отправился в гараж незадолго до моего приезда. а починить его или купить новый было не на что. Зимой мы часами просиживали на диване у вдовы с первого этажа за просмотром «Сандокана»[13]: хрустя жареным нутом, оплакивали вместе с ней участь Марианны, Жемчужины Лабуана, скончавшейся в могучих объятиях Тигра Малайзии – по нему мы вообще с ума сходили, хотя он и заявил, что никогда больше не полюбит ни одну женщину. Так что в порыве гордости я лишила Адриану удовольствия, которое могло бы скрасить мой скорый отъезд, и мне было стыдно.
В тот июньский день я разрывалась между двумя моими матерями. Но по прошествии времени куда чаще вспоминаю, как там, в школе, рука первой на секунду сжала мое плечо, и до сих пор не могу понять, почему ей была доступна только такая скупая ласка.
Прошло не так много времени, чуть больше года, но это был самый длинный год в моей жизни, и он сильнее всего повлиял на мое будущее. Жаль, что по молодости я была слишком занята борьбой с течением, чтобы увидеть всю ширину реки, в которую упала.
И вот я уже поднимаюсь по другой лестнице все с тем же чемоданом в одной руке и набитой обувью сумкой в другой. Отец долго кружил по дворам в поисках парковки: он не привык ездить в город на машине, но выбрал именно ее, чтобы спокойно помолчать в дороге. На перекрестках ему сигналили, проклиная за нерешительность, а я была слишком расстроена отъездом и не могла помочь. Уже переступив порог родительского дома, я на мгновение задержалась, последний раз взглянув на рыдающего и тянущего ко мне ручонки Джузеппе: мать с трудом его удерживала. Иди, иди, велела она, стараясь перекричать малыша, и мы вышли. Адриана прощаться отказалась: она разозлилась, что я нарушила нашу клятву всегда быть вместе, и спряталась в гараже.
Наконец мы кое-как добрались до нужного адреса. Дом располагался в паре километров от пляжа и всего в нескольких кварталах от лицея, где мне предстояло учиться, – другой конец города от места, где я жила до прошлого года. Выйдя из машины, я подняла голову и увидела строгое, но гармоничное здание, выкрашенное в светло-коричневый цвет. Дверь на третьей лестничной площадке была приоткрыта. Я на секунду остановилась, пытаясь дышать ровнее, чтобы успокоить колотящееся сердце, и уже собиралась постучать, когда дверь медленно распахнулась. В сумраке проема возникла девушка колоссальных размеров – так мне, во всяком случае, показалось по сравнению с моими скромными габаритами. Она выдала уверенное раскатистое «привет»: голос оказался мелодичным и звонким, как будто в нем звенели крошечные колокольчики, не затихавшие еще пару мгновений после того, как его обладательница замолкала.
– Заходи, мама сейчас вернется, – сказала она, перехватывая чемодан.
Я двинулась за ней в комнату, которую нам предстояло делить. Предназначавшуюся мне кровать уже занимали две обувные коробки и одежда на весь следующий учебный год. Вещи были сложены аккуратными стопками, как подарки невесте за день до свадьбы. Мои будущие учебники стояли на полке в стеллаже, на который мне указала Сандра, тетради лежали наготове на столе, возле калькулятора: здесь явно побывала как всегда щедрая Адальджиза.
– Это твоя тетя принесла, – подтвердила Сандра, взглянув на меня своими огромными карими глазами, слегка удивленными из-за того, что что я не радуюсь опередившим мой приход подаркам, тем более настолько своевременным: моя собственная одежда выглядела довольно потрепанной. Но подарки уже успели мне надоесть.
Я тоже оглядела ее – краем глаза, незаметно. Несмотря на рост и ширину плеч, благодаря гладкой, будто детской коже и огромному, но совершенно ангельскому личику она выглядела куда младше своих семнадцати.
