– Это Серджо, осел такой, сломал, – буркнула она и тихо продолжила, даже не дав мне сесть рядом: – Не хочу больше здесь жить. Как ты в город вернулась, чувствую себя никому не нужной. Все время думаю о тебе и о Винченцо, – она кивнула на пустую кровать, которую никто так и не осмелился убрать, и принялась ковырять темную корочку запекшейся крови с тыльной стороны левой руки, зубами, если не справлялись ногти, помогая открыть участок новой кожи, ярко-розовой, нежной, готовой вот-вот поддаться под натиском пульсирующей внутри крови.
– Ты должна устроить так, чтобы я к тебе переехала. Замолви за меня словечко перед той доброй синьорой, – заявила она наконец, словно это было проще простого.
– Откуда ты знаешь, насколько она добрая? И потом, там уже нет места, мы с ее дочерью и так еле умещаемся, – уверенно заявила я.
Конечно, я помнила, что это не так, но вдруг почувствовала внутреннее сопротивление, даже не поняв на первых порах, откуда оно взялось. Я ведь так часто мечтала, что заберу ее с собой, а теперь сидела молча, привалившись к перегородке за спиной, отделявшей нашу комнату от родительской спальни, и тихонько постукивала пальцами по стене.
– Даже если она согласится, кто оплатит твой пансион?
– Вот уж конечно не эти, у них денег нет, – быстро ответила Адриана. И добавила, твердо и размеренно: – Но есть те, у кого они есть. Адальджиза. Во всяком случае, можно попробовать.
Я резко выпрямилась:
– Да как тебе это вообще в голову-то взбрело? Вот уж действительно спятила! Я даже не знаю, где ее искать.
– Ладно, согласились. Но только здесь меня больше ничто не держит. А как с голодухи подохну, не плачь... – она снова начала медленно болтать ногами, глядя в противоположную стену. У нее было передо мной преимущество – своего рода проект с уже достигнутым в уме результатом. И играла она по-взрослому.
– Пожалуйста, давай попробуем рассуждать логически. Адальджиза уже оплачивает мою учебу. Какой ей смысл брать на себя заботу еще и о тебе? Ты, между прочим, не ее дочь, – я почувствовала, что взмокла.
– Например, из-за моей тоски по тебе, раз уж на то пошло. Адальджиза ведь забрала тебя на несколько лет, а потом вернула обратно.
Чтобы пресечь ее нападки, мне пришлось перейти в глухую оборону:
– Она сделала это только потому, что была больна и не могла обо мне позаботиться. Она хотела меня защитить!
Если бы Адриана в этот момент взглянула мне в лицо, может, она бы и остановилась. Но ее глаза все еще блуждали по грязной белой стене напротив и не видели моего отчаяния.
– Больна, конечно! Большая, а все в сказки веришь! Беременная она была, вот и тошнило. Или об этом ты тоже не подумала?
– Какая же ты набитая дура! – воскликнула я, покачав головой. – Она же бесплодна, потому и меня удочерила.
– А я думаю, это муж у нее импотент. Как бы то ни было, сейчас у нее есть ребенок, и вовсе не от карабинера. Вот с чего вся эта катавасия.
– Да что ты понимаешь, сплетница безмозглая! – и я отвернулась, задыхаясь от отвращения. Кровь яростно пульсировала в висках, сердце билось, словно кулаки плененного черта.
– Все об этом знают. Я слышала, как мама с папой обсуждали: мол, ребеночек-то растет, а на крещение так и не позвали, нехорошо.
Вот так и вышло, что в рождественский Сочельник 1976 года Адриана открыла мне всю правду. За праздничным столом только мы вдвоем ничего не ели, иначе бульон из артишоков с клецками чудесно расцветил бы снег, выпавший на день Св. Стефана[15].
Я сидела на верхнем ярусе двухэтажной кровати, которую Адальджиза прислала нам годом раньше, и мне нечего было ответить. Тогда, схватив ее за левую руку, я как можно глубже погрузила ногти в плоть, вновь открыв старую рану. Мы молча смотрели, как из царапин от единственного оставшегося у меня оружия потекла кровь. Адриана не кричала и не пыталась увернуться. Наконец я выдернула ногти из раны и пнула ее в спину, стремясь одним ударом сбросить на пол. Но она уже не раз падала сверху и умела приземляться. А я рыдала так отчаянно, как еще никогда в жизни.
Потом я легла и больше не двигалась. Тело продолжало пульсировать, дышать само по себе. Адриана поняла, что наверх забираться не стоит, и съежилась внизу, всего в нескольких сантиметрах от эпицентра моей ненависти.
Так вот что за странный звук я слышала на заднем плане, когда Адальджиза звонила мне в бар Эрнесто: плач ребенка. Ее ребенка. И мужской голос, чуть ниже знакомого мне, который звал ее по имени, – наверное, сказать, что малыш проснулся. Я тогда еще спросила: «Это папа?» – а она в ответ: «Нет, телевизор». Телевизор, значит? Ну-ну.
