День отнимала Веландра. Лаборатория превратилась в камеру пыток для разума. Психоэфирные атаки, копирующие холодную, ядовитую манеру Элдина, впивались в сознание, заставляя кричать от боли без ран. Маркус учился не просто гасить их, а находить ту самую резонансную струну чужой агрессии и глушить ее своей гармонией – методичной, неумолимой, как лезвие скальпеля в руках Веландры.
«Лучше, – констатировала она однажды, глядя на дрожащие кривые рунической матрицы. Ледяные глаза скользнули по его лицу, покрытому холодным потом. – Твое поле учится не просто отражать, а душить чужую волю. Полезно. Против Горнов…» Пауза. Голос стал чуть тише, жестче. «…и против иных «своих», что ползут, как змеи.» В ее взгляде промелькнуло нечто – не одобрение, нет. Жестокое удовлетворение хищника, видящего, как жертва учится кусаться.
Вечером, изможденный, с головой, гудевшей, как потревоженный улей, он возвращался в свою башню-клетку. Сон бежал. Предложения, предупреждения, чужие взгляды – все это кружилось в голове, как осенние листья в вихре. Он стоял у окна, сжимая теплый камешек Лиры до боли в костяшках, и мысленно раскладывал карты на кровавом столе Арены.
Имя «Торвин» жгло мозг. «Убрать слабое звено». Элдин не бросал слов на ветер. Каждая мысль о друге, запертом где-то по его прихоти, рождала в Маркусе ярость, холодную и беспомощную. Даниэль была единственной нитью в этом лабиринте камня и злобы.
Найти тень оказалось делом не для грубой силы. Два дня он метался – перекрестки коридоров, пыльные склады, полутемные залы для медитаций. Ничего. Она была призраком, возникающим по своей воле. Отчаяние, липкое и тошнотворное, начало подтачивать решимость. До Турнира – неделя. Семь шагов до пропасти.
На третий день, после сессии у Веландры, оставившей во рту привкус медной крови (он кусал губы, чтобы не закричать), он сидел в полумраке пустого Зала Тишины. Голова гудела, каждый удар сердца отдавался болью в висках. Он пытался ухватиться за свое «теплое солнце», но гармония ускользала, разбитая осколками чужой воли. Воздух… колыхнулся. Не звука, не шага. Просто…
В проеме арки, сливаясь с серым камнем, как живое воплощение тени, стояла Даниэль. Ее серые глаза, лишенные всякого выражения, смотрели прямо на него. Не мигая. Казалось, видят сквозь кожу, сквозь кости, в самую дрожащую сердцевину страха.
«Ты ищешь, Маркус Арнайр, – голос ее был ровным, безжизненным, как шелест пергамента. – Ищешь меня. Ищешь знание. О нитях, что плетет Элдин. О клетке для твоего… друга. Торвина.»
Маркус вскочил, сердце бешено забилось о ребра. «Да! Что ты знаешь? Где он?» Голос сорвался на крик, эхом отозвавшийся под сводами.
Ариэль сделала бесшумный шаг вперед, оставаясь в полосе мрака. «Элдин видит в нем твою слабость. Яму, куда можно столкнуть. Он отдан под крыло… Каэлану.» Имя змея прозвучало с ледяным оттенком. «Торвин – в изоляторе Башни Исправления. Формально – за «попрание устоев Внешнего Круга». В сути – приманка. Зацепка. Каэлан навещает. Не с дарами и утешением.»
Холодный гнев, острый и ясный, как клинок, пронзил усталость Маркуса. «Изолятор…» Он представил Торвина – напуганного, загнанного. «Как вытащить его? Сейчас!»
Ариэль чуть склонила голову, словно изучая реакцию. «Вырвать силой? Прямой вызов. Лишний козырь Элдину. «Новичок бунтует, защищая слабака». Совет увидит слабость. А Каэлан… ускорит «утилизацию». Риск… избыточен.»
