Обоз зашёл в починок Болотный стан под вечер. Только остановились посередине улицы, и сразу же тишина была нарушена тихой детской многоголосицей: любопытная, но серьёзная ребятня издали наблюдала за обозом, телегами, конями и возчиками, порою удивлённо шепталась, но больше молча впитывала в себя всё новое увиденное: затворническая жизнь приучила их к осторожности, сдерживанию эмоций, терпению и наблюдению. Появились женщины в белых платочках, мужчины: женщины остановились подальше от обоза, мужчины ближе и как-то незаметно обволокли, окружили обоз со всех сторон.
Фёдор наблюдал за действиями раскольников и внутренне улыбался: сколько лет ездит к ним в скиты и починки, они знают его, помнят, но всегда встречают настороженно. Он для них чужой; нет к нему доверия, и никогда не будет. Подумал с горечью: «Единожды предав, предаст и дважды. А я для них отступник отцовской веры».
Павел Тимофеевич, почувствовав напряженность, стал искать способ разрядить её: вышел вперёд, пошарил глазами по вечернему починку, увидев восьмиконечный крест, скинул шапку, перекрестился двумя перстами и низко поклонился во все стороны:
– Мир вашему дому! Здорово, робята!
Мужики, увидев его знамение, оживились, окружили, стали расспрашивать: кто он и откуда, как оказался с обозом. Только сопровождает или останется в починке? Подошли молодые обозники, дети стрельцов, осенив себя двумя перстами, поклонились. Все оживлённо зашушукали:
– Все наши, кажись! Как мы!
Но в этот момент на улице появился Стёпка, который отстал, охраняя тылы обоза. Он с ходу завладел вниманием любопытных:
– Ребята! Своего пятидесятника встретил! Долго он меня, малого, пестовал, от бед да от турков спасал… Не счесть! Прошу, Пал Тимофеевич, ко мне, дорогим гостем будешь. А купчина, Фёдор Петрович, – старший брат моих закадычных другов Семёна да Матвея! Товара притащил нам знатного, надолго хватит! Прошу и тебя, Фёдор Петрович, в гости!
Хотел ещё повеселить и обрадовать народ, самому подурачиться, но вскинул взгляд и, увидев шедшего к обозу наставника, прикусил язык.
Наставник общины, Богдан Григорьевич Булгаков, по-хозяйски окинул обоз взглядом, пронося его мимо людей, но вдруг замер. Взметнул голову, вернул её назад и, забыв о своём положении, шагнул навстречу подавшемуся к нему Павлу Тимофеевичу.
Воскликнули одновременно:
– Павел Тимофеевич!
– Богдан Григорьевич!
Боевые товарищи, которые не раз прикрывали спины друг другу, выручали в боях и бедах, словно юнцы, кинулись друг другу в объятия и, склонив головы на плечи, замерли, не веря глазам своим и счастливому случаю.
Над улицей волной поднялся удивлённый возглас: «О-о-о-о ка-а-к!». Но растворился в верхушках деревьев после того, как наставник, взмахнув рукой, начал разговор с купцом.
Определили место для обоза: обозники расставили телеги с товаром и стали устраиваться в пустом амбаре, где на земляном полу были набросаны наломанные хвойные ветки. Все оживились, так как впервые за долгое время ночевали в помещении и радовались этому как дети: комары и слепни постоянно донимали, и не было никакой возможности избавиться от них: чего только не жгли для дыма, отгоняя кровососов: и гнилушки, и лапник – не помогало.
Вечерний лесной сумрак окутал починок, жители разошлись по избам да землянкам, обозники отдыхали в амбаре, а лошади жевали сочную траву и фырками от удовольствия, мотая гривами и хвостами, переминаясь с ноги на ногу. Фёдор Петрович, посмотрел на смущённых друзей:
– Павел Тимофеевич, пойду и я отдыхать. Утро вечера мудренее! А вы поговорите меж собой, вам есть что вспомнить.
Кивнул и пошёл в амбар, где ему у стены было приготовлено место для отдыха. Богдан Григорьевич облегчённо вздохнул:
– Вот ведь как живём, дорогого гостя не могу к себе пригласить в избу на ночлег. Пальцем начнут в глаза тыкать! Словно из разного теста слеплены. Слава Богу, с тобой мы в одной поре остались, одной вере веруем! – Немного помолчал, задумавшись: – Пойдём, Павел Тимофеевич, ко мне в избу, познакомлю с жёнкой и детишками да посидим, посумерничаем.
Сидели долго, до утра, вспоминали Московскую стрелецкую слободу, совместные походы, знакомых и товарищей, выживших, казнённых и бесследно канувших в неизвестность. Килину удалось сохранить и вывести из Москвы семью, а Булгакову – только свою голову.
Чуть завиднелось. Пропали звёзды, и темноту сменил утренний сумрак, захватывая окрестности.
– Так что, Богдан Григорьевич, поехали с нами на Каму, поможем обосноваться на новом месте, поддержим с товарищами, а? – уже который раз спрашивал Килин. Его товарищ всё отмалчивался, но сейчас, после длительной паузы, ответил:
