Можно представить, как Рембо учит урок:
— Фа черная, до белая, ми розовая, ре синяя, соль зеленая.
Небольшое преобразование («А[83] черная») плюс вдохновение гения и вот вам сонет «Гласные». Эта гипотеза намного лучше гипотезы о цветном букваре. В самом деле, разве помнил Рембо в 1871 году о том, каким он был и что учил десять лет назад! Что его действительно интересовало в то время, так это изобретение совершенного и универсального языка — так, например, он писал Полю Демени 15 мая 1871 года: «Это язык для общения душ, в нем выразится всё: запахи, звуки, цвета, одна мысль будет подхватывать другую». Запахи, звуки, цвета. Если бы Кабанер предложил Рембо хроматическую и благоухающую трактовку музыки, эта мысль непременно завладела бы им. К тому же преподаватель, в знак уважения к своему ученику, посвятил ему свой «Сонет семи чисел», где нотам сопоставлены цвета, а заодно и гласные звуки. Автограф стихотворения украшен картинками, а ноты изображены на нотном стане15.
Таким образом все, кто толкует «Гласные» в свете метафизики, психоанализа и сексуальности, попадают впросак. Рембо не обращал никакого внимания на эти бредни, его интересовало лишь одно: расширить словарный запас, найти универсальный язык — одним словом, его увлекала алхимия слова.
В то время как Рембо священнодействовал в Зютическом кружке, Эрнест Делаэ впервые приехал в Париж и решил повидаться с другом детства; он был уверен, что найдет Артюра на улице Николе, в доме Верлена. Делаэ чувствовал себя не в своей тарелке, когда служанка ввела его в большую гостиную второго этажа. Из замешательства его вывело появление хозяина, который протянул ему руку и радушно приветствовал:
— Здравствуйте, дорогой друг!
Делаэ тщетно попытался выдавить из себя тщательно подготовленную и выученйую наизусть фразу: «Прошу прощения за то, что позволил себе, не имея чести быть знакомым с г-ном Верленом, прийти в дом последнего, надеясь узнать что-нибудь о моем друге Артюре Рембо, который… которого…», но Поль прервал его:
— Рембо?.. Отлично!.. Где его носит? Черт!.. Да везде понемногу, я бы даже сказал, что нигде… Я знаю, где его найти сегодня: не пойти ли нам к нему вместе?.. Вы согласны?..
Они вышли из дома, и их первой остановкой было кафе «Дельта». Потягивая горький Кюрасао, Верлен в продолжение беседы расхваливал достоинства «избранного из смертных», то есть Рембо, упрекая его лишь в том, что у него нет подружки: «Она бы вылечила Артюра от его приступов межреберной невралгии».
И хотя это явно было сказано в шутку, Делаэ слушал Верлена с вытаращенными глазами. Но это было только начало.
На втором этаже запряженного лошадьми омнибуса они доехали до гостиницы Этранже на бульваре Сен-Мишель. Тут Верлен воскликнул:
— А вот и логово нашего тигра!
Войдя в большую прокуренную комнату, приспособленную под бар, заставленную столиками и креслами, Верлен обменялся рукопожатиями с несколькими бородатыми мужчинами. Рембо, дремавший на диванчике, потянулся и встал, состроив недовольную мину. Он так повзрослел, что Делаэ едва узнал его. Растрепанный Артюр был одет в мятое серо-бежевое пальто, которое было ему велико, галстук веревкой болтался у него на шее. По его словам, он только что накурился гашиша, но под его действием видел только белые и черные луны, которые сменяли друг друга. Он пожаловался, что у него болят желудок и голова, и Делаэ вывел его на улицу. Рембо показал другу следы от пуль на крышах нескольких домов и колоннах Пантеона и объяснил, что они появились там недавно, во время майских уличных боев. Артюр был все еще под действием гашиша, и когда Делаэ спросил у него, «как в Париже насчет новых идей», тот лениво ответил:
— Ничтожность, хаос, возможно и даже вероятно все, что угодно.
Оставались еще приверженцы Коммуны, полные решимости бороться не на жизнь, а на смерть. В душе он с ними, говорил Рембо.
Делаэ был совершенно ошеломлен тем, насколько Париж изменил его друга.
— Париж, город-светоч… брехня! Сборище жадных грубиянов, город, кишащий идиотами, которым все мозги вышибли в казармах, столица умственно отсталых!
Потом он рассказал о кружке, о «чудаках», с которыми он общается, о Кабанере, одном из своих лучших друзей.
Делаэ рассказывает, что, прогуливаясь по бульвару Сен-Мишель, они остановились перед «мычащим» «Быком в масле», где была вывешена афиша с патриотической песней: «Кирасиры Рейшоффена».
Война… жаркое лето семидесятого года… вручение премий… безумные мечты… «Современный Парнас»… Как быстро летело время!
Зютический кружок оказался недолговечен: его распустили, по-видимому, из-за опасений его членов вызвать в один прекрасный день интерес у налоговой полиции. Впрочем, если бы кружок сохранился, Рембо, скорее всего, прогнали бы: его розыгрыши и насмешки над Кабанером не могли продолжаться бесконечно16.
