— В нижегородской гимназии у тебя афронт с учителем вышел, в Арзамасе в уездном училище себя возвышал над другими. И вот у господина Ступина… Зер шлехт! Надо это… уметь ладить с людьми, это тоже есть искусство и ошень нужное искусство.
— Так несправедливость была, фатер!
— Эх, мейн херц, мейн либе мадер… — вздохнул старый барон, перебирая на письменном столе свои бумаги. — Тебе — семнадцатый… Жизнь столько еще и таких несправедливостей окажет, что сей случай после при воспоминаний только, как это…, потешит!
Вернуться в Арзамас Перов наотрез отказался.
Акулина Ивановна радовалась перед мужем:
— Все, кончилась у Васиньки рисовальная блажь. Ишь, в мазуны захотел. Ученики Ступина на примете у города. Да они бы и Васю совратили!
Случалось, Криденер решительно противился супруге, укрощал ее молодой задор. Он и на этот раз защитил своего приятеля:
— Сударыня, не ваша ли позиций: не суди, да не судимый будешь… Ну, бывает какой случай. Не без того, люди молодые. Да мы, студенты, прежде в Дерпском целому городу спать ночами не давали, тож вольничали, случаем…
Не сбылось по желанию, по слову Акулины Ивановны. Поохотился осенью Василий на дичь, по снегу погонял зайцев, не без того, почитал романы Марлинского, да и принялся за свое, уже любимое. Появилась у него бумага, краски, грунтованный холст, и все чаще Перов припадал к ним.
Он после не мог припомнить, когда, работая над каким полотном, впервые пришла к нему эта обманчивая уверенность молодости, что ему вполне покорились краски. Обрадованный, он все чаще стал пробовать свои силы в портрете. Написал отца, да и всех домашних.
Не сразу, не вдруг понял Василий, что у него не хватает профессиональной выучки, что работать портрет особенно трудно, сложно добиться, чтобы портретируемый сам заговорил с полотна о себе полным голосом.
Он написал и себя. Этот поколенный портрет сохранился, ныне экспонируется в Киеве, датирован 1851 годом. Портрет очень личностный, достоверность всего видимого там видна во всем. Он выдержан в строгой цветовой гамме. Глядя на полотно, что написал Восемнадцатилетний юноша, удивляешься, как много успел взять Перов от уроков своего первого учителя, как внимательно пригляделся он к тому живописному богатству, что было сосредоточено в школе Ступина.
В этот год Василий написал и еще творческие работы: «Нищий, просящий милостыню», «Деревенская тройка», «Народное гулянье в Семик». Эти полотна в свое время находились в собрании князя П. П. Кутаева в Арзамасе.
..Летом в Пияшном было славно. С холма, где стоял помещичий дом, открывались красивые дали. На одной стороне густо зеленели леса Чернухинской округи, а внизу, за крутым берегом, блестело голубое озеро в пояске светлой высокой осоки. За озером, за серыми крышами мужицких изб с прикорнувшими к ним кудлатыми ветлами растекались разливы хлебных полей. И столь много было над головой бесконечно изменчивого в красках неба…
Он часто ходил на охоту и рыбалку. Рядом всегда сверстник Иван из крепостных. Дворовый отличался красотой, сметливостью, Василий почти не отпускал его от себя.
Случалось бывать с отцом в Арзамасе, и Василий всякий раз ловил себя на том, что его тянет на Троицкую площадь, оказывается, он с завистью смотрит на красивый дом с итальянскими окнами. Встречал в городе учеников Ступина. Они сговорчиво призабыли случившееся и откровенно звали в школу, жалели, что он ушел от них — хужей бы не было…
…Однажды под впечатлением великопостной службы в церкви Перов задумал написать «Снятие с Креста Иисуса». Иван охотно натянул холст на подрамник, загрунтовал его, натер красок. Василий был уверен, что с рисунком справится, но писать обнаженное тело…
Пришло скорое решение:
— Будешь ты, Иван, мне натурщиком. С тебя писать стану.
Вдвоем парни сколотили большой крест, ввинтили в местах, где должны были находиться руки и ноги, железные кольца. Крест поставили в темном углу гостиной. Раздетый Иван поднялся на полочку для ног, продел руки в кольца и обвис. А Василий ухватился за карандаш.
Долго в железных завертях Иван не провисел, сменили их на веревки, и все-таки пока объявился на холсте рисунок парень намучился довольно… Полтора месяца писал Перов «Распятие». Полотно явилось как бы отчетом перед отцом и матерью, а главное — проверкой своих сил. Очень хотелось думать, что картина получилась, отец, вроде, искренно похвалил, а он ведь знаток…
Василий решил отдать «Распятие» в Коваксинскую церковь. Стояла весенняя распутица, теплый ветер рушил последние снега, в оврагах снежные заносы набухали мокрой синевой.
Священник одобрил полотно, но прихожане не согласились с пастырем. В крестьянах все еще крепко держался дух старообрядства, и они тотчас усмотрели в картине несогласия и в положении рук, да и тело Спасителя было слишком плотским — духовности мало!
Мужики попросили переписать образ, но Василий отказался. Возвращался домой он удрученным, как-то не заметил в овраге поджидавшую его опасность. Шагнул вроде бы на дорогу, но она стала проваливаться, крошиться под ногами — он едва выбрался из оврага, едва не утонул в ледяной воде.
