Ласточки подлетели к нему. Одна тут же направилась к тортилье, умостившись маленькими когтистыми лапками на большом пальце Андреса, и принялась клевать подношение на ладони. Другая же настороженно зависла у его рукава. Сначала она наклонила голову вбок, оценивая Андреса глазами-бусинками, но затем подпрыгнула ближе, присоединяясь к своей подруге, разделывающейся с крошками.
– Врач для повстанцев. Вот, кем я хотел стать, – наконец сказал Андрес. Он продолжал наблюдать за сладостным стаккато ласточек и за тем, как радостно они чистят перья. – Я видел, как люди лишаются конечностей из-за гангрены. Видел, как дети умирают от туберкулеза. Мои старшие братья… присоединились к повстанцам и погибли. Двое в битве, третий пропал. Позже я обнаружил, что он умер в тюрьме, немногим позже окончания войны. Я думал… – Он прервался. – Мне хотелось все исправить. Помощь раненым – каких было очень много – казалась мне очевидным выбором. Я уже умел лечить. Но последним, чего хотелось моей матери, так это потерять на войне еще одного сына. Она хотела, чтобы я стал священником. Бабушка проследила, чтобы ее последнее желание было исполнено, и отправила меня в Гвадалахару.
Ласточки чирикнули друг другу и одновременно вспорхнули с руки Андреса. Я проследила за тем, как стремительно они полетели – вверх, вверх, вверх, к стройной колокольне капеллы.
– Они отправили вас сражаться в другой войне.
Его рот искривился в грустной, сардонической улыбке.
– Ах да. Война за души. Война, в которой все мы – солдаты Архангела Михаила, которые должны с пылающими мечами противостоять силам Дьявола. – На мгновение он задумался. – Думаю, моя мать больше переживала, чтобы я спас собственную душу, чем отправился спасать чужие.
Все из-за голосов.
– Вы слышите голоса в доме? – спросила я.
– Да, – твердо ответил Андрес.
Я вздрогнула. Не знаю, действительно ли я ждала от него утвердительного ответа, но, произнесенный вслух, он пустил по моей спине мурашки.
– Это не должно вызывать удивления, – продолжил Андрес. – Семь поколений моей семьи жили в тени этого дома. Любое здание, которому столько лет, хранит воспоминания с самого основания. Но сейчас голоса другие. Один преобладает над остальными, и его намерения мне неясны. Мне казалось, усмирить его будет просто, как испуганную лошадь, но после прошедшей ночи… – Тревога промелькнула на его лице. – Я должен подумать о том, как все исправить. Сменить стратегию, если вам угодно.
Андрес сложил длинные пальцы и прижал их к губам, тихо размышляя.
– А вы слышите… – Я запнулась. – Слышите, как голоса зовут кого-то по имени?
Он поднял на меня взгляд, брови изогнулись, выражая озабоченность. Вниз по спине скользнул холодный, липкий страх.
– Нет, – ответил он. – Не слышу.
Я вывел мула из конюшен Сан-Исидро после полудня. Солнце сползало с вершины к западному горизонту, голоса кузнечиков поднимались вместе с жаром послеобеденных часов.
Я обернулся и взглянул на стены, окружающие дом, на их неровную верхушку и просевшее основание – позвоночник древнего чудовища.
Дом наблюдал за тем, как я ухожу, своим обнажающе-оценивающим взглядом.
Едва ощутимый, но пронизывающий до костей страх провел пальцем по моей шее.
Что стало с Сан-Исидро, пока меня не было? Еще мальчишкой я так часто искал утешения в доме – пробирался мимо хозяйской семьи, чтобы потеряться в забытой всеми кладовой и ее древних пересудах.
Прежде дом признавал меня – одного из немногих, кто
Но теперь? Это был не тот дом, что я знал в детстве, не те тайные и благодушные разговоры. Земля, на которой он стоял, пропиталась заразой, скверной, и ее черные вены вели меня к воротам на холме и путались под ногами подобно корням проклятого дерева.
Такая перемена не могла произойти единовременно.
Она наверняка случилась до приезда доньи Беатрис. И наверняка была каким-то образом связана с появлением тела в стене. Несомненно, злоба, пульсирующая глубоко в основании дома, имела к этому отношение. Она гноилась, как старая, зараженная рана – открытая и мокнущая.
Я обязан это исправить. Моя преданность дому сильна так же, как преданность семье; асьенда – мой дом. Я принял решение, стоило переступить ее порог: асьенда будет очищена от гнили.
Вот только как мне это сделать?
Мысли, следуя неизбежному притяжению, тут же устремились к запертой в груди шкатулке. Каждая частичка тьмы внутри нее рвалась на свободу.
Прошлой ночью, загнанный яростью дома в зеленую гостиную, я делал все, чтобы защититься. Я отпер шкатулку. Ведомый страхом, я проник внутрь себя и выпустил оттуда тонкую струйку тьмы, до этого тщательно запертую.
