Потухла свеча. Затем вторая. Третья. Медленно, намеренно. Как будто кто-то подходил и накрывал пламя рукой, чтобы потушить все свечи, одну за другой.
В комнате никого не было.
– Андрес! Андрес, прошу, очнись, – прошептала я.
Погасла последняя свеча.
Дом, он – нет, она… Ее больше не было в стенах. Не было больше холода, выкриков имени Хуаны и даже вспыхивающих красных глаз.
Теперь она стала тьмой.
Неоконченный ритуал Андреса выпустил ее наружу…
А я разорвала круг.
В воздухе гудел триумф, тяжелый и металлический.
Меня охватил инстинкт хищника, дыхание участилось. Я поняла, что передо мной два пути: остаться в этой комнате и умереть или сбежать и выжить.
Андрес не двигался. Я взглянула на его тело и увидела маленького мальчика, свернувшегося под церковной лавкой. Я не могла оставить его. Не одного. Не в темноте.
Я схватила его руку и забросила себе на плечо. Поднимая его, я оперлась о грубую оштукатуренную стену; ноги дрожали, мне не хватало сил, я была слишком маленькой, чтобы вынести человека его роста из комнаты, я…
Тьма обвила Андреса за шею и потянула вниз, все его тело повисло у меня на руках.
Нет! Невзирая на липкий пот, покрывавший ладони, горло и спину, я крепче обхватила Андреса руками.
– Назад! Он мой! – Слова прозвучали как грубое рычание, я едва узнала саму себя. Я закричала в темноту животным, безмолвным лаем.
И после этого потащила Андреса так быстро, как могла, вкладывая все силы.
Андрес стал помогать мне. Он очнулся. Еще не до конца пришел в сознание – голова откинулась в сторону и упала на плечо, – но теперь мог сам удерживать свой вес.
– Бежим, – прошептала я ему. Он слегка приподнял голову. – Нам нужно бежать.
В капелле мы будем в безопасности.
Наполовину таща на себе Андреса, я бросилась к двери. От силы ритуала ее сорвало с петель, и она вылетела в противоположную сторону коридора, попутно разбив вазу из дутого стекла. Мы споткнулись об нее, и под обувью захрустело битое стекло.
Ко входной двери. Ноги пылали с каждым шагом. Потными ладонями я нащупала ручку, и мы прорвались сквозь дверь.
Дождь, заливающий двор, смешал дорожки с грязью. Он остудил мне голову и теперь стекал по лицу и мочил платье, пока я, спотыкаясь, продиралась сквозь ночь.
Чем дальше мы были от дома, тем легче становилось Андресу. К тому моменту, как мы припали к деревянной двери капеллы, он уже держался на ногах. Я распахнула дверь, и мы ввалились в тусклую часовню.
Кто-то зажег церковные свечи у скромно раскрашенной деревянной статуи Девы Марии Гваделупской. Света хватало, чтобы видеть обстановку… Было так светло, что к пересохшему от криков горлу подступили рыдания.
Дверь с грохотом захлопнулась за нами. Наконец ноги подкосились, и мы упали в проход между скамьями. Колени стукнулись о пол из плитки, и я бросилась вперед в попытке поймать Андреса, чтобы он не ударился головой во второй раз, но он упал на плечо и перекатился на спину, кашляя и хрипя от боли.
Я стояла на коленях, упираясь руками в пол, – прямо как в гостиной, когда кровь стекала…
Я опустила взгляд на руки.
На них не было и следа крови. Как и на юбках.
Я рывком села на колени и прикоснулась к подбородку. Крови не было. Я ощупала рот, чтобы… Я в ужасе вздрогнула, но зубы оказались целы. Крепко держались в десне и челюсти.
Глаза и щеки щипало от слез, пока я жадными глотками втягивала воздух. Наше с Андресом дыхание было единственным звуком в пустой часовне. Это и стук моего колотящегося сердца, которое все замедлялось, замедлялось, замедлялось.
Очень-очень тихо.
Даже темнота здесь была иная.
Тени окрашивали углы комнаты в мягкий, глубокий, угольно-серый цвет. Темнота сна без сновидений, темнота ночной молитвы. Темнота, которой коснулись обнадеживающие пальцы рассвета.
Андрес открыл глаза и нахмурился, глядя в потолок.
– Где…
– Капелла. – Какое-то хриплое карканье, совсем непохожее на мой голос.
Его серое изнуренное лицо побледнело еще больше, когда он услышал мои слова.
– Не… выходите за пределы круга.
– Вам было больно. И становилось только хуже. Я не могла вас оставить.
– Разорвали круг… – пробормотал он в потолок.
Неужели я совершила ошибку, приведя его сюда? Нет, ведь что-то пошло не так. Что-то швырнуло Андреса через всю комнату. Оно могло убить его. Могло убить нас обоих. Кому было дело до разорванного круга, если он мог погибнуть?
– К черту круг, – прошептала я, слезы застилали мне глаза. Андрес лежал на спине между скамьями, бледный и истощенный, кровь стекала у него из носа. – Вам больно. Это важнее.
– Не больно. – Кашель сотряс все его тело. Он скривился. – Порядок.
– Ложь – это грех, падре Андрес.
Хриплый смешок. Он повернул голову в мою сторону, и глаза, лихорадочные и слишком яркие, блеснули. Андрес без стеснения улыбнулся – улыбка вышла перекошенная, на зубах алела кровь.
Он протянул руку и нежно провел костяшками пальцев по моей щеке. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки.
– Ангел, – пробормотал он. – Вы ангел?
Видимо, Андрес сильно приложился головой… Вряд ли бы он сказал такое в здравом уме.
