Дженни ждала меня у двери дома; на ее спокойном лице играла легкая улыбка.
Да и в самом деле, какую другую беду она могла предвидеть, кроме этого долгового обязательства, по которому я должен был отдать две гинеи, тем самым уменьшая наше и без того малое состояние?!
И я, видя это нежное и доверчивое лицо, говорил себе:
«Горе тому, кто обратит это спокойствие в тревогу, а эту улыбку – в слезы!»
Увы, тот, кому предстояло совершить невеселую метаморфозу, был я сам!
Она не ожидала, что я возвращусь на повозке, движущейся столь медленно! Однако, когда повозка остановилась у пасторского дома, Дженни разглядела меня даже в ее темной глубине.
– Так это ты, мой дорогой Уильям! – радостно воскликнула она.
Затем, заметив медлительность моих движений, встревожилась:
– О Боже, уж не болен ли ты или, может быть, ранен?
– Богу было угодно, – откликнулся я, – чтобы я вернулся не с перемежающейся лихорадкой или переломом ноги, а всего лишь с одной новостью!
Тут она поняла, что я принес весть о какой-то большой беде.
– Господь мне возвращает тебя живым и невредимым, возлюбленный моего сердца, – сказала она, – а остальное – пустяки!
Затем она помогла мне сойти с повозки, поблагодарила крестьянина тем нежным голосом, что сам являет собой вознаграждение, и крестьянин уехал, успев шепнуть мне:
– О господин Бемрод, такая жена – воистину благословение Неба!
Мы с Дженни направились в дом. Я шагал впереди и вошел в свой кабинет, не произнеся ни единого слова.
Там я сел, привлек жену к себе на колени и сказал:
– Дитя мое дорогое, жди одну из самых больших бед, какие могут нас постигнуть.
Дженни побледнела.
– О Боже! – воскликнула она. – Уж не при смерти ли мой отец или моя мать?
– Нет, нет!
– Ну что же, – со вздохом облегчения произнесла она, – ты рядом живой и невредимый, родители мои живы, благодарение Господу! Я жду несчастье, которое ты принес мне, Уильям, и жду, можно сказать, не то что со смирением, а с радостью, ведь оно ниспослано мне Всевышним и передано через твои руки.
Я рассказал ей обо всем, что произошло у купца; правда, поскольку мне не хотелось жаловаться на моего хозяина-медника, я умолчал о визите к нему.
Во время моего рассказа я чувствовал, как два-три раза дрожь пробегала по телу Дженни.
Это убедило меня, что Дженни не столь уж нечувствительна к тому, что с нами произошло, как она хочет мне это показать.
– Да, – произнесла она озабоченно, когда я закончил, – ты прав, мой друг, это серьезно.
– А что ты думаешь о незнакомце, выкупившем это злосчастное долговое обязательство? – спросил я.
– Думаю, что это враг.
Мой хозяин сказал мне то же самое – совпадение удивительное! Два человека, такие прямодушные и такие честные, как медник и моя жена, не могли ошибиться одновременно.
– Я думаю так же, как ты, моя Дженни; но кто может быть этим врагом?
– Кто может быть тебе врагом, Уильям? Подумай хорошенько.
– Да я, кроме ректора, решившего посадить своего племянника на мое место, никакого другого врага не знаю.
– Золотое сердце! – прошептала Дженни. – Ну же, поразмысли еще!
– Никто не приходит на ум… Далеко он или близко от меня?
– Далеко ходить не надо, бедный мой Уильям.
– В таком случае, этот враг где-то поблизости от меня?
– Да.
Я перебрал в памяти всех тех, кого мои заслуги могли сделать моими врагами, затем тех, чьим интересам в Ашборне я мог нанести ущерб, затем тех, чью гордыню я, быть может, осознанно или неосознанно, уязвил.
Вот тут-то и пришла мне в голову страшная мысль.
Я побледнел.
Дженни это сразу же заметила и, кивнув, подтвердила мою догадку.
– Ты полагаешь? – спросил я.
– Друг мой, я в этом уверена.
– Как, этот лакей, это ничтожество, этот подлец, этот Стифф?!
– Теперь он наш заимодавец.
– В таком случае будем ждать, как на нас обрушится правосудие со всей своей суровостью, подстегнутой всеми силами ненависти.
– Друг мой, – произнесла Дженни с чувством возвышенной веры, – после земной справедливости существует справедливость небесная; кроме людской ненависти, существует любовь Господня.
– Что же, будем ждать, – отозвался я почти смиренно. – Впрочем, ждать нам недолго и уже завтра мы будем знать, как нам быть!.. Во всяком случае, – добавил я вполголоса в качестве последнего утешения моей гордыне, – я погибну, снискав славу еще большую, чем у Поликрата: у него был только один Оройт, а у меня их – целых два!
Как мы и предвидели, долго ждать не пришлось.
На следующий же день явился незнакомец с моим обязательством в руке и потребовал уплатить сумму в пятьдесят фунтов стерлингов.
Господин Стифф не был ни разу упомянут, но мы ни на минуту не усомнились, что удар исходит от него.
Впрочем, вскоре я утвердился в своей уверенности.
В ответ на мои слова, что я отнюдь не располагаю подобной суммой и могу отдать только те две гинеи, которые накануне повез г-ну Раму и от которых тот отказался, незнакомец предупредил нас, чтобы мы не удивлялись, если на следующий день начнется судебное преследование, и проведено оно будет со всем рвением; сказав это, он удалился.
