– Хорошая моя матушка, ты думаешь, это трудно, лишь потому, что не знаешь, как это произойдет. Сейчас я тебе расскажу, как… Днем будет сильная гроза, но к вечеру погода прояснится, восточный ветер прогонит дымку, которая с приходом осени укрывает землю. Будет стоять прекрасная ночь, освещаемая сначала звездами, а затем луной, которая к десяти часам вечера поднимется там, за горой; лунный луч пройдет сквозь стекла окна и поприветствует меня в моей постели. Тогда, несмотря на слабость, я встану, чтобы поглядеть на это чудное небо и, поскольку погода будет спокойной и мягкой, попрошу тебя открыть окно… Как только оно откроется, запоет птица, скрытая в ветвях розового куста; и тогда я пойму то, о чем она будет петь, так как уже начну проникать в великую тайну природы, разгадка которой лежит в глубине могилы… В полночь пение птицы прекратится и начнут звонить часы; с последним их ударом я откинусь на подушку, вздохну… и все будет кончено…
Хотя на этот раз я была вполне уверена, что только лихорадка превратила больную в пророчицу, я упала на колени, уткнулась головой в грудь моей девочки и закрыла ладонями мои уши, чтобы не слышать такое; но, хотя Бетси говорила так слабо, что у ее губ не шелохнулась бы и былинка, каждое ее слово, внятное и вибрирующее, проникало до самой моей души; можно сказать, органом слуха стало у меня сердце.
– Хватит, хватит об этом, дитя мое, – прошептала я, – ты меня просто убиваешь!
Бетси замолкла, но слова ее были не из тех, которые можно забыть. Впрочем, у меня не оставалось времени на размышления об их истинности: было 3 сентября, а ужасное событие, о котором говорила моя дочь, должно было произойти в ночь с 17-го на 18-е.
Дни потекли, но та вспышка сил, которые обрела больная, вернувшись в свою комнату, больше не повторялась.
Бетси уже почти ничего не ела и с трудом пила; но, будучи не в силах даже вообразить, что жизнь ее покидает, или, вернее, считая, что душа покинет тело быстрее, если тело лишено питания, я старалась изобрести блюда или напитки, способные возбудить у больной аппетит, и она, всегда покорная, касалась пищи губами, благодарила меня слабым пожатием руки и отворачивалась от тарелки со словами:
– Матушка, достаточно!..
В результате этих бесплодных попыток покормить ее остатки наших денег все больше скудели, но к 12 сентября у меня еще оставалось шесть шиллингов. Шести шиллингов с избытком хватало для того, чтобы дожить до 17 сентября, и, наблюдая, как слабеет Бетси и обесцвечивается капля крови, этот своеобразный таинственный знак, я начинала думать, что в соответствии с предсказанием несчастного ребенка все вполне может быть кончено в ночь с 17-го на 18-е.
Но что больше всего усиливало мои страдания, когда у постели засыпающей дочери я могла плакать и никто не видел моих слез, так это веселые крики, радостные вопли пасторских детей, словно нарочно раздававшиеся как раз в те часы, когда мой ребенок спал.
Однажды, когда я сидела возле Бетси, они подняли такой шум, что при виде муки, отразившейся на ее лице, я решила спуститься и, как ни неприятно было мне говорить с их родителями, обратиться к ним с просьбой хоть на несколько дней унять своих крикунов.
У двери я увидела какого-то нищего, который словно ждал моего появления.
Он протянул ко мне ладонь.
Я дала ему монетку со словами:
– Помолитесь за моего умирающего ребенка!
– Мне известно, что в двух льё отсюда, в долине Нарберт,[544] есть пастух, обладающий чудодейственными тайнами, – отозвался нищий.
– Тайнами, благодаря которым юные девушки могут избежать смерти? – вскричала я.
– По крайней мере, я сам видел, как многие из них выздоровели.
Обеими руками я схватила этого человека.
– Друг мой, где этот пастух? Где он? – спросила я.
– Дайте мне шиллинг, и я отправлюсь за ним, – ответил нищий.
У меня оставалось только шесть шиллингов, но это уже не имело никакого значения. Как было сказано, дочь моя уже не ела и не пила, так что я чувствовала себя такой богатой, как если бы имела двадцать тысяч фунтов стерлингов!
Я дала шиллинг нищему.
– Когда же этот пастух будет здесь? – спросила я его.
– Через два часа, – ответил он.
– Идите же, друг мой, я буду вас ждать. И я поднялась к Бетси.
Я забыла, ради чего спускалась; впрочем, заметив меня, оба мальчика перебежали на противоположную сторону площади с криками:
– Дама в сером! Дама в сером!
Когда я вошла, у Бетси глаза были открыты; она словно искала меня взглядом.
– Матушка, зачем ты выходила? – спросила она. – Ты же знаешь, что мне ничего не нужно.
– Это так, дитя мое, но мне нужна надежда, и я надеюсь. Больная грустно улыбнулась.
– Знаешь, дитя мое, – сказала я, – у двери мне встретился нищий, и я дала ему милостыню.
– Ты хорошо сделала, матушка; Библия гласит: «Подающий бедным ссужает Всевышнего».
– Этот нищий пошел за пастухом, у которого есть секреты излечения болезней, и сегодня вечером они оба будут здесь.
Бетси покачала головой.
– Значит, ты не веришь в знание? – спросила я.
– Матушка, разве ты не слышала, что сказал врач?
