Идея сравнить самого себя с Зеноном не выходила у меня из головы, и мое воображение перенеслось в прекрасные времена античности. Я спрашивал себя, почему эта античность, столь восхитительная, столь мудрая, столь полная утонченности и изысканности у Алкивиада и Перикла, столь полная твердости у Кратета и Диогена, вся насквозь материалистична, за исключением Сократа и Платона.
Таким образом, все вплоть до названия стоическая, данного философской школе, главой которой был Зенон, представляет в античности материалистическую идею; ведь нет нужды напоминать Вам, дорогой мой Петрус, что слово стоик происходит от атоа, что означает «портик», и это потому, что школа Зенона располагалась под знаменитым афинским портиком, называвшимся Пойкиле.
Однако у этого Зенона — кое-какие лжеученые спутали его с Зеноном Элейским, который был слушателем у Парменида и который, стремясь освободить свою родину, попал во власть некоего тирана (имя этого тирана мне неизвестно; если в результате Ваших ученых разысканий Вы его открыли, сообщите об этом мне), попал, повторяю, во власть тирана и отгрыз себе язык зубами, чтобы не предать своих сообщников, — однако, говорю снова, у этого Зенона, уроженца Китая на острове Кипре, ученика киника Кратета, Стильпона из Мегары и Ксенократа и Полемона из Академии, мы находим некоторые понятия о Боге и душе, хотя он и утверждает, что первоисточник всех наших представлений — наши чувства.
И правда, в естествознании он различает как в отношении человека, так и в отношении мира два принципа: один пассивный — материя, тело; другой активный, животворный — Бог и человеческая душа.
Согласно Зенону, душа представляет собой пылающий воздух, а Бог — огненное начало, распространенное повсюду, которое оживляет всякую вещь и которое по воле Провидения («npovoia») — а ведь он употребляет именно это слово, дорогой мой Петрус, — и которое по воле Провидения управляет всеми существами согласно незыблемым законам порядка и разума; и в этом Зенон отличается от киника Кратета, который, несмотря на свое уродство, женился, как Вам известно, на красивой и богатой Гиппархии, после того как продал все свое имущество и вырученные за него деньги раздал своим землякам; отличается Зенон и от Стильпона, который отрицал реальность отвлеченных понятий и проповедовал, что мудрость состоит в бесстрастности и безучастности, — принцип ложный, но, тем не менее, ослепивший глаза Деметрия Полиоркета до такой степени, что, приказав разрушить Мегару, он велел своим солдатам сохранить в целости дом Стильпона; тогда как, возвращаясь к Зенону, скажу, что он, напротив, близок в своих представлениях о мире к Сократу и Платону, своим старшим и истинным учителям.
Но почему же всегда говорят о боли физической и почти никогда — о боли нравственной?
Дело в том, что божественный утешитель, пришедший сказать человеку: «Царство мое (и, следовательно, твое) не от мира сего», еще не явился снова.
Воистину, он есть Бог скорбящих, дорогой мой Петрус, и та поддержка, какую он оказывает человеческой слабости, составляет его божественную силу.
Я возвращался, говоря все это самому себе, и память моя, словно друг, негромко беседующий с вами о прошлом, в почти зримом образе шла рядом со мной и говорила мне все то, что я повторяю Вам сейчас, и я уделял ей такое неподдельное внимание, что, ступив на уэстонскую площадь, я остановился, чтобы дать ответ собственной памяти, для которой у моего разума были некоторые возражения.
Итак, моя память и мой разум начали дискуссию, к которой я с интересом прислушивался, боясь пошевельнуться, готовый в качестве беспристрастного судьи отдать предпочтение тому, кто прав, и тут я словно сквозь туман заметил, что на пороге моего дома кто-то делает мне знаки.
Я всмотрелся: то была Мэри — Мэри, звавшая меня не только жестами, но и голосом.
— Ах, господин Бемрод, — кричала мне она, приписывая мою неподвижность нерешительности, а нерешительность — страху. — Ах, господин Бемрод, идите же… все кончено!
— Как это все кончено?! — воскликнул я.
— Да, кончено.
Я бросился к дому.
— Так Дженни родила?
— И благополучно, благодарение Господу, господин Бемрод.
— Ах, как милостив Господь! Как он велик! — произнес я, молитвенно соединяя руки.
И вошел в дом.
У лестницы я встретил врача. На руках он держал младенца.
— Держите, счастливый отец, — сказал он мне, — поцелуйте вашего сына.
— О доктор! — воскликнул я, вырывая из его рук ребенка и прижимая к груди своего первенца. — О доктор! Это сын!.. Доктор, вы сказали истинную правду: я счастливый отец!
И я покрыл новорожденного поцелуями. В эту минуту я услышал крики младенца, доносившиеся из комнаты Дженни.
— О Господи, кто это так пищит? — спросил я, побледнев.
— Ваш второй сын, черт побери! — ответил врач.
— Как это второй?
И я едва не выпустил младенца из рук.
— Конечно же, второй… второй, которого сейчас пеленает повитуха. Госпожа Бемрод родила двух близнецов… Э, да что же вы делаете?!
