Я упоминала, что она первой высказала мысль о нашей разлуке, и, однако, каждый ее поступок заранее протестовал против такой возможности. Ей были известны все швейные работы, вышивала же она, как фея!
Она принялась за дело и творила чудеса; однако, не говоря уже о трудности извлечь материальную пользу из этих шедевров в такой маленькой деревне, как Уэстон, ей вскоре пришлось вообще отказаться от работы.
Склоняясь над ней, Бетси задыхалась; время от времени она вставала, встряхивала головой, пытаясь вздохнуть, и с ужасными спазмами, запрокинув голову, вновь падала на стул.
Поскольку прежде всего надо было беречь здоровье моего дорогого ребенка, я воспользовалась своей материнской властью, и эта работа была прервана.
Наступила зима, что мы никак не учитывали в своих расчетах. Наша комната, расположенная под самой черепицей и обращавшаяся в пекло летом, зимой становилась ледяной.
Так что без дров и угля мы обойтись никак не могли; уж скорее мы обошлись бы без хлеба.
К тому же, когда наступили холода, кашель у Бетси стал еще мучительнее, чем раньше. Он разрывал мне сердце, и ради того, чтобы уменьшить его, согревая воздух в комнате, я готова была бросить в огонь даже мою деревянную кровать.
Однажды я заметила, что дочь с тревогой смотрит на свой платок.
— О Боже, матушка, — воскликнула она, — что это со мной? Я кашляю кровью.
Меня словно ударили в самое сердце и тем больнее, что я должна была скрыть свое беспокойство.
— Это пустяк, — заявила я, — ты ведь сделала усилие, чтобы откашляться… Не можешь ли ты кашлять более осторожно?
Бетси грустно улыбнулась:
— Постараюсь.
И она спрятала в карман платок с пятнами крови.
Я вышла из дома и отправилась к деревенскому травнику, который некоторое время изучал медицину в Пембруке и теперь приготовлял целебное зелье для больных бедняков.
Я рассказала ему о том, что случилось с Бетси.
Выслушав меня, он пожал плечами:
— Что вы хотите, у молоденьких девушек всегда много сложностей со здоровьем! Но все же заварите вот эту травку, подсластите настой медом, и ваш ребенок, выпив его, почувствует себя лучше, лишь бы только в комнате было тепло.
Огонь и мед! Это было бы большой роскошью в нашей обычной жизни, но для заболевшей Бетси уже ничто не было роскошью и всякий медицинский совет становился приказом.
Расставшись с травником, я пошла к бакалейщику.
— А, соседка, — заулыбался он, — видно, вы поняли слишком буквально то, что я вам сказал; вы стали редкой гостьей у нас.
Я извинилась, сославшись на скудость наших потребностей.
— Так откуда же вы ко мне пришли? — спросил он с того сорта любезностью, что присуща мелким лавочникам.
— Я только что купила кое-какие растения у травника.
— Какие растения? Ведь я тоже продаю растения… Почему же вы не пришли ко мне? Я бы вам продал их точно так же, как он.
— Я не знала, какие именно мне нужны.
— Ах, вот что!.. И вот он-то выписал вам рецепт? Этот прощелыга суется в медицину! Да кто же это у вас заболел?
— Элизабет.
— А что с ней?
— Она кашляет, бедняжка, да так сильно, что сегодня у нее появилась кровь на губах.
— Вот как! И что же он ей дал против кашля? Медвежье ухо? Грудной чай?
— Нет, что-то вроде мха… Взгляните-ка сами!
— Это лишайник! Значит, у вашей дочери чахотка?
Я вся покрылась холодным потом; бесцеремонные слова этого Человека так соответствовали моим подозрениям, что я покачнулась и ухватилась за край прилавка, чтобы не упасть.
— И сколько он взял за это зелье? — поинтересовался лавочник.
— Два пенса, — ответила я сдавленным голосом.
— Два пенса! Ох, какой вор! Здесь товара не больше, чем на пенс… В будущем, соседушка, приходите ко мне, я вам дам вдвое больше и за половинную цену… Хотя, впрочем, лекарством против болезни вашей дочери, если только оно вообще существует, могли бы стать края более теплые, чем этот. Наш горный воздух вреден чахоточным; он их убивает в два счета, и я не очень-то удивлюсь, если в будущем году, в такую же пору, ваша бедная дочь… черт!., вы сами понимаете… Всего доброго!
Ответить я не смогла — меня душили рыдания.
Я взяла одной рукой чашку с медом, другой — пакетик с лишайником и вернулась в пасторский дом, дрожа от страха, что за время моего отсутствия с моей бедной Элизабет еще что-то случилось.
Но, к счастью, она почувствовала себя лучше.
Сидя за столом, она писала письмо, которое попыталась спрятать от меня.
Я знала, какое чистое сердце у бедного ребенка, и даже не стала ее ни о чем расспрашивать.
Так что у нее хватило времени сунуть бумагу за корсаж платья.
Час спустя она под каким-то предлогом вышла; через полуоткрытую занавеску я следила за ней и увидела, что она опустила письмо в почтовый ящик.
То ли, благодаря настойкам лишайника на меду, которые я заставляла пить мое дорогое дитя, кровохарканья исчезли, то ли потому, что Элизабет, не желая меня огорчать, просто утаила, что они возобновились, — так или иначе, я поверила в лучшее, казавшееся мне вполне явным.
