— Матушка, разве ты не слышала, что сказал врач?
— Значит, ты не веришь в чудо?! Ведь ты же веришь, что Господь вернул Иаиру его дочь, веришь, что он вернул Марфе ее брата. Так вот подумай, плакали ли они, молились ли они больше, чем я!
— Нет, матушка, я знаю, что ты любишь меня так, как ни одна мать не любила свою дочь, но время чудес миновало; Христос вознесся на Небо и является нам только в виде священных символов — вина и хлеба; его приход в мир людей принес свои плоды; дух и душа половины людей, населяющих землю, живут этими плодами. Будем же боготворить Христа, матушка, но не будем больше просить его о том, чего он дать нам не может.
И затем, скрестив на груди руки, она начала молиться вполголоса:
— Иисусово сердце, в коем мы обретаем покой наших Душ; Иисусово сердце, наша сила и наше прибежище в день скорби; Иисусово сердце, полное сострадания к тем, кто к тебе взывает; Иисусово сердце, в час моей смерти смилуйся надо мной и особенно над моей матушкой!
И после этой молитвы, для которой она, по-видимому, собрала последние свои силы, Бетси впала в глубокое забытье.
Она все еще спала, когда в дверь тихонько постучали.
Я открыла дверь.
Передо мной стояли нищий и пастух из Нарберта.
Я настежь распахнула перед ними дверь, как будто это явились король и его посол.
Пастух был человек лет пятидесяти, с уже седеющими волосами, в одежде горца.
Физиономия его выражала странную смесь хитрости и алчности.
Заметив это, я сохранила надежду, но потеряла доверие.
Он подошел к кровати, где лежала Элизабет.
Мне хотелось рассказать ему о ее болезни, объяснить, что испытывала больная, поведать об этих снах, этих галлюцинациях, этом ясновидении.
Гость остановил меня.
— Мне не надо рассказывать, я и так все знаю, — заявил он. — Только вы послали за мной слишком поздно.
— Слишком поздно? — переспросила я, охваченная тревогой.
— Никогда не бывает слишком поздно, пока хоть остаток жизни теплится в нас; иногда я из последней искорки разжигал целый костер.
— Так вы на что-то надеетесь?
— Я сделаю все, что смогу… Но…
— Что — но?
— Но у меня нет нужных трав, и мне придется их раздобыть… Деньги у вас есть?
— Увы, оглянитесь и вы увидите, как я бедна!
— Однако вы дали шиллинг человеку, который пришел за мной.
— Я дала ему то, что он попросил. У меня осталось четыре шиллинга? Хотите их?
— Мне нужно десять.
У меня потемнело в глазах.
— Очень жаль, — сказал нищий, — но, если он просит десять шиллингов, значит, ему нужно десять шиллингов.
— Друг мой, — промолвила я, протягивая пастуху все, что оставалось от гинеи, — вот четыре шиллинга, и, если вы их возьмете, клянусь вам, у меня останется только эта маленькая монета, с которой, как я хочу, меня похоронят.
При виде денег в глазах пастуха блеснул алчный огонь. Он протянул руку, словно желая взять деньги.
Но, сделав над собой усилие, он возразил:
— Нет, с четырьмя шиллингами я ничего не смогу сделать.
— О, — поддакнул нищий, изобразив на лице сострадание, — какой это грех — из-за отсутствия нескольких шиллингов видеть, как умирает столь чудное дитя!
— Увы, — вырвалось у меня, — если бы я могла расплатиться кровью из моих вен, — Бог мой, ты тому свидетель, — я тотчас вскрыла бы их!
— Неужели в деревне или в окрестностях у вас не найдутся друзья, готовые дать вам взаймы шесть шиллингов? — спросил нищий.
Посмотрев на этого человека, я подумала: на какие же средства живет он сам? На подаяние? Однако он рослый и сильный. Вместо того чтобы подавать ему милостыню, следовало бы сказать: «Ступайте-ка трудиться, друг мой».
Если его не поставили на место, значит, для него нашлось еще на земле несколько добрых и жалостливых сердец.
И тут в душе у меня промелькнула надежда.
— Хорошо, друг мой, — сказала я пастуху, — приходите через два часа; я постараюсь найти шесть шиллингов.
— Мне нужна прядь волос вашей дочери и лоскут белья, которое она на себе носила.
Длинные волосы Бетси разметались по подушке; я взяла ножницы, но, приблизившись к столь дорогой мне головке, заколебалась.
— Надеюсь, это не для того, чтобы совершить какое-нибудь нечестие или какое-нибудь кощунство?
— Это для того, чтобы сделать попытку ее спасти. Вы что, отказываете мне в просьбе?
— О, — прошептала я самой себе, — будь это нечестие или кощунство, кара за них падет на совершившего такие деяния, но не на этого безвинного ребенка, жизнь которого я вымаливаю у Господа.
Волосы Бетси скрипнули под ножницами, и я передала пастуху отрезанную прядь, завернув ее в квадратный лоскут ткани, вырезанный из платка, который прошлой ночью лежал на груди Элизабет.
Увы, розовый цвет проступившей на груди капли исчез; пройдет еще несколько дней, и кровь обретет прозрачность чистейшей воды.
Пастух, взяв ткань и прядь волос, вышел со словами:
— Через два часа я вернусь. Нищий последовал за ним.
Я же, набросив на плечи накидку и опустив на лицо капюшон, вышла из дому почти одновременно с ними.
На пороге дома стояло двое детей.
Они отступили, чтобы дать нам пройти.
— Смотри, — сказал старший брат младшему, — вот два колдуна и ведьма отправляются на шабаш.
