Дженни начала играть пьесу и завершила ее с безупречной точностью: поистине, жена моя была великолепной пианисткой.
Затем наступила очередь куплетов, и тут из ее уст полились звуки — нежные, гармоничные и прозрачные.
Благодаря Дженни поэт обрел те же самые достоинства, что и композитор, так как ни одна нота не оказалась пропущенной, ни одно слово — утраченным.
К великому моему изумлению, пьеса, хоть и простая, сочинена была искусно и немного напоминала мне старинную немецкую музыку.
Что касается слов, то должен признаться, дорогой мой Петрус, они меня очаровали.
Они представляли собой нечто вроде басни, озаглавленной «Дерево и цветок».
Старый дуб дает советы юной розе, которая родилась под его сенью, спасавшей ее от ветра и солнца; дуб, потеряв уже свою листву и предчувствуя, что вскоре он падет под ударами топора в руке страшного дровосека, который зовется смертью, объясняет бедной розе-сиротке, как ей выжить, когда его не будет на свете.
По мере того как первый куплет сменялся вторым, а второй — третьим, я все ниже склонял голову, понимая, что здесь пребывает сама естественность.
Эти три куплета, должно быть, потребовали у г-на Смита не больше часа работы, в то время как я, стремившийся творить искусство, смешивая современность с античностью, элегичность с лиризмом, трудился три дня, но так и не достиг цели.
Поэтому, когда Дженни закончила, когда угас последний слог песни, когда улетела последняя нота ритурнели, Дженни, несомненно не понимая причин моего молчания, повернулась в мою сторону, пытаясь понять, что со мной происходит.
Весьма озабоченный, я стоял, опустив голову и скрестив руки на груди.
— Друг мой, — обеспокоенно спросила Дженни, — что это с тобой?
Я покачал головой, как человек, которого вырывают из глубокого раздумья.
— Дело в том, дорогая моя Дженни, что я, как мне стало понятно, настоящий глупец.
Дженни улыбнулась.
— Ты глупец, мой Уильям, ты, кого мой отец считает таким ученым человеком?
— Пусть так, но я, Дженни, при всей моей учености, только то и делаю, что совершаю глупости… Твой отец подарил тебе клавесин, а я, Дженни, хотел дать тебе то, что оказалось мне не под силу…
— Дорогой мой возлюбленный, — воскликнула Дженни, — что такое ты говоришь?
— Позволь мне закончить… Ведь твой отец сочинил для тебя романс — и музыку и слова. Я не музыкант, и потому не мог сочинить музыку. Но, в конце концов, я поэт — к сожалению, поэт сатирический, по-видимому, — и мог сочинить для тебя стихи. Так вот, я призвал себе на помощь все свое мужество и попытался сочинить стихи.
— О, я это знаю! — вырвалось у Дженни.
— Как, ты это знаешь?
— Разумеется… Вчера вечером, а вернее сегодня ночью, когда я вошла в твою комнату, на твоем письменном столе прямо перед тобой лежал лист бумаги с написанными на нем словами: «К Дженни! Эпиталама по случаю дня ее рождения…»
Я не удержался от вздоха.
— Так что я не ошибался, — прошептал я, — и этот лист бумаги действительно существовал!..
— Да, к счастью, существовал, дорогой мой Уильям, так как этот листок показал мне, что виновницей твоей озабоченности явилась я.
— О да, да, дорогая Дженни, — подтвердил я, — ты и в какой-то мере этот жалкий господин Стифф… О, если бы природа сотворила меня поэтом элегическим, а не сатирическим, о Дженни, какую эпиталаму нашла бы ты, проснувшись!
— А разве я ее, по сути, не нашла, мой любимый Уильям?! — сказала Дженни. — Неужели ты думаешь, что на этом чистом листе я не прочла о той любви, какую хотело излить на него твое сердце, и не увидела все те цветы, какими хотела его усыпать твоя душа?!
И она извлекла из-за корсажа злополучный лист бумаги, занимавший накануне все мои мысли.
— Держи, видишь, это твой лист бумаги… Я, конечно же, увидел его и узнал.
— Для всего мира, — продолжала моя жена, — это всего лишь нетронутый лист бумаги, который ни о чем не говорит, но для меня он очень красноречив, полон обещаний, усыпан трогательными уверениями и нежными благодарностями… Видишь ли, этот листок есть не что иное, как договор о нашем счастье, подписанный на чистом листе; это больше, чем могло бы мне дать твое перо, если предположить, что твое перо написало бы все то, что продиктовало твое сердце твоему воображению.
— Ах, Дженни, Дженни! — воскликнул я, со стыдом чувствуя, как мало я стою в сравнении с нею. — Из нас с тобой настоящий поэт — это ты, и я уверен, что, если бы ты захотела, слова потекли бы из-под твоего пера, как они текут из твоих уст и твоего сердца.
И, крепко обняв ее, я поднял глаза к Небу, чтобы поблагодарить его за такой дар.
— О, браво, браво, Бемрод! — раздался голос у двери. — Мне очень нравится, когда так празднуют день рождения!
Я живо обернулся.
То был г-н Смит, собравшийся в путь еще на рассвете и в сопровождении супруги прибывший отпраздновать вместе с нами столь дорогой для нас день.
Дженни улыбнулась, не оборачиваясь: она узнала голос своего отца.
Но как только я разомкнул кольцо своих рук вокруг ее стана, Дженни бросилась к родителям.
Первой она поцеловала мать.
