На берегу не осталось ничего. Даже пятна на песке. Последний враг исчез, словно его никогда и не было.
Кларк опустил оружие и медленно подошел к нам. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в его глазах-щелках я увидел уважение. Он остановился передо мной и на мгновение склонил голову — жест, который для гордого террианца значил очень много.
«Это за Лорда Рамзи, — его голос был сухим, как песок пустыни. — И за его наследие».
Он перевел взгляд на перстень-печатку, который я все еще сжимал в руке. Металл был теплым, словно сохранил частичку души своего прежнего владельца.
«И за нового главу рода».
Это не было вопросом или предложением. Это было констатацией факта. Мир вокруг нас изменился до неузнаваемости. И мы вместе с ним. Старый мир умер вместе с Байроном Рамзи. Новый мир только рождался под сиянием ожившего Ковчега.
И, хотел я того или нет, его корону только что надели на меня.
Я посмотрел на перстень в своей руке, потом на лица друзей, на преображающийся остров, на сияющее небо. Где-то далеко шла война, но теперь мы знали — мы выиграем. Вопрос был в том, что мы будем делать с этой победой.
Байрон мертв. Да здравствует король.
Тишина. После оглушительной симфонии творения, после того, как сама реальность с хрустом встала на место, наступила тишина. Она была густой, тяжелой, наполненной невысказанным. Мы стояли на берегу преображенного острова, теперь сияющего белым кварцем, и смотрели на спокойное, как зеркало, море. Воздух был чистым, пах озоном и новой надеждой, но во рту оставался привкус пепла. Я разжал кулак. Перстень Байрона лежал на ладони, тяжелый и теплый, как живое сердце. Последний дар, последнее бремя. Я посмотрел на свою семью. Рита, спокойная и несгибаемая, стояла рядом, ее плечо касалось моего. Шелли, укутанная в мягкое сияние, смотрела на небо, и по ее щеке катилась одинокая слеза — не от горя, а от облегчения. Грэг, уже не испуганный мальчишка, а юноша, заглянувший в бездну, поддерживал обессиленную, но живую Иди. Мы победили. Цена была чудовищной, но мы победили. По крайней мере, я так думал.
«Что-то не так», — голос Сета, донесшийся с борта «Рассветного Странника», прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Он стоял у своих приборов, и его лицо было бледным. «Макс, посмотри на небо».
Я поднял голову. Планетарная защитная сеть, сотканная из света Байрона, сияла ровным, уверенным светом. Почти вся. В самом зените, там, где раньше был эпицентр вторжения, остался один-единственный разлом. Он был не больше занозы в пальце по сравнению с тем, что было раньше, но он не исчез. Черная, рваная рана на исцеленном теле мира. И она не затягивалась. Хуже. Она начала сжиматься.
«Что за чертовщина происходит?» — я прищурился, пытаясь разглядеть детали.
«Он не закрывается! — Сет лихорадочно тыкал пальцами в свой планшет. — Он коллапсирует! Всасывает в себя все! Энергию щита, остатки материи Тьмы, даже свет! Он создает… сингулярность! Точку с бесконечной плотностью!»
Разлом съеживался все быстрее, превращаясь в идеальную черную точку, окруженную искаженным, дрожащим ореолом. Наступила абсолютная, противоестественная тишина. Исчезли все звуки: шелест волн, гул двигателей нашего корабля, даже гул самого воздуха. Словно весь мир затаил дыхание перед последним, решающим ударом.
Рита шагнула вперед, ее рука легла на рукоять клинка. «Это не конец».
«Он не убегает, — прошептала Иди, опираясь на Грэга. Ее глаза были широко раскрыты и смотрели на точку в небе. — Он не отступает. Он… собирается. Как змея перед броском. Вся его ненависть, вся его суть… он сжимает ее в один кулак».
Она была права. Это был не вздох облегчения умирающего зверя. Это был вдох перед последним, самым яростным ревом.
Точка в небе перестала сжиматься. На одно бесконечное мгновение она просто висела там — абсолютное ничто в центре всего. А потом она начала разворачиваться. Не взрыв. Это было нечто обратное. Из пустоты, как чудовищный цветок, распускалась фигура. Она не летела, не падала. Она просто… проявлялась. Росла, нарушая все законы перспективы и здравого смысла, заполняя собой небо.
Я видел много всякой дряни. И на Земле, и здесь. Но ничего подобного. Это было не просто существо. Это было воплощение неправильности. Живой парадокс размером с гору. Его тело было асимметричным, текучим, словно кошмар скульптора, пытающегося изваять саму идею хаоса. Одна рука — сплетение сотен щупалец, другая — исполинский клинок из черного, как ночь, обсидиана. Ног не было — его торс переходил в клубящуюся массу тьмы, которая касалась поверхности океана. А вместо лица… вместо лица была воронка, закручивающаяся спиралью в бездну, где не было ни света, ни надежды.
