— Тебе-то, большой, — отвечает Татьяна Филипповна, — любишь не любишь, придется поработать. Разве это можно терпеть? — Она откидывает платок с плеч маленькой Наташи, обнажает ее тотчас же покрывшиеся мурашками руки. — Ну, что это такое — подолы у каждой до щиколоток, а рукава за счет подолов натачать не догадаетесь!
— Мы-то при чем? — усмехается Люся и с откровенной иронией смотрит на Ксению. — Нам тут однажды вечерком разъяснили… И правильно разъяснили. Мы, дети, приравнены к нетрудоспособным членам общества. Нас обеспечивает государство.
Щеки Ксении становятся густо-розовыми. Недавно, проводя беседу о том, как Советская власть заботится о подрастающем поколении, она произнесла нечто похожее… Эта Бородкина умеет прицепиться к неосторожной фразе.
— Никто вас не подбивал стать барчуками, — строго говорит Татьяна Филипповна. — Ну, есть желающие научиться шить?
Люся, забыв, что хорошие манеры не позволяют обниматься, крепко стискивает Асины плечи. Возглас «Я!» остается непроизнесенным. Зато откуда-то сверху, чуть ли не с потолка, слышится голос:
— Все желают! А не хотят, и уговаривать нечего! — Катя Аристова, оторвавшаяся наконец от книжки, соскочила с тумбочки, не замечая, что несколько замусоленных страниц упали на пол. — Кланяться еще! Мы вот, кто помогал устраивать мастерскую, первые придем. — Подзадоривая остальных, Катя подбоченилась. — Первые придем и первые себе все нашьем.
Ксения тем временем подняла оброненную Катей книжную обложку.
— Товарищ Дедусенко! — жалобно вскрикнула она. — Вот куда их уводит фантазия!.. — На пожелтевшем от времени картоне черным по белому значилось: «Вампиры. Из семейной хроники графов Дракулла-Корди». Ксения не могла сдержать негодования: — Аристова! И это ты?!
— А что? — весело возразила Катя, сверкнув ослепительными зубами. — Достать вам на ночь? Все позабудете. Хотите, попрошу для вас у мальчишек? Они вообще-то не дают…
— Немедленно в печку! — Ксения так возмутилась, что, казалось, готова была отправить в печку заодно и Катю. — Отдавай своих вампиров!
Катя не отдала, а силком отобрать что-либо у Кати не решалась даже Ксения.
— И тебя интересует такая нечисть? — спросила Татьяна Филипповна.
— Они не нечисть. Они люди, — вступилась Вава, встав, как ученица, отвечающая урок. — С виду как люди. Если встретишь такого — ногти длинные, зубы острые, рот красный, как кровь, — гляди в оба! Если кто помер, а на шее следы зубов — определенно от них, насосались крови. В роду у графов Дракулла-Корди…
Катя дернула Ваву за кушак, и та примолкла.
— Фантазия, — сокрушенно прошептала Ксения. — Духовные интересы!
…Погашен свет. Замерзшие окна голубоваты от щедрого сияния луны. Печка давно погасла, сразу выстыло и огромное помещение дортуара. Девочки ворочаются в постелях, которые не так-то легко согреть. Хорошо тем, чьи кровати стоят вблизи печурки, вечерами гостеприимные хозяйки охотно усаживают на них побольше народу, потому что простыни и одеяла после хранят чужое тепло.
Одна из этих счастливиц — Люся Бородкина. Она лежит пригревшись, хорошо укутавшись. Однако возмущение Асей гонит от нее сон.
— Выскочка ты… Подлиза.
Ася съежилась, молчит. Она старается не ворочаться, дышать неслышно, она ждет, когда Люся наконец уснет. Но напрасно: в полутьме видно, как зло поблескивают красивые, совсем взрослые глаза. Вот приоткрылся рот:
— Ты что же, за них?
Ася отвечает словами, слышанными от матери:
— Я далека от политики.
— Дура! Тебе все равно, что они его оскорбляют?
— Кого его?
— Знаешь сама. Ты и его предашь…
И рассеяна в лунном свете мертвенно-бела Люсина подушка, как и Люсины белокурые волосы. Люся бормочет: «Огради мя, господи… Сохрани мя…» Асе жутко, она нащупывает на груди тоненькую цепочку, нательный крест. Иконка, висящая над Люсиным изголовьем, отсвечивает позолотой, а над головой Аси лишь голые железные прутья кровати.
— Забыла, что ли?
— Варька это… Она собирала корзинку.
— Эх, ты! — Люся неожиданно дарит Асю улыбкой. — Скажи спасибо, что у тебя есть подруга. — Нашарив в тумбочке небольшой образ с изображением Серафима Саровского, Люся повертывает его ликом к окну, к лунному сиянию. — Дарю! Только прежде дашь клятву. Поклянись, что никогда не станешь безбожницей.
— Я? С ума сошла!
— Что бы ни наговаривали тебе. Клянись.
Люся приподнимается. Укутанная с головой, она в полутьме напоминает монашку.
— Клянусь! — шепчет Ася.
— Скажи: «Пусть меня покарает господь, если утрачу веру».
— Пусть покарает. — Ася торжественно целует старца Серафима в седую бороду, свято веря, что клятва ее нерушима.
Прошла неделя, другая… Наступил день, который Татьяна Филипповна шутливо назвала Днем Великой Порки. Население детского дома приглашалось сразу после завтрака явиться в швейную мастерскую, чтобы всем миром пороть институтские пальто.
