– Как вам сказать… Ну, затем, чтобы вашим наследникам не пришлось из-за вас судиться. Так вот: упомяните в завещании Марка-Бонифация Гримуано, секретаря уголовного судьи города Парижа, и распорядитесь, чтобы палач дал ему кусочек вашей веревки.
– А-а! – глухо протянул Жак. – Теперь понимаю.
– И вы исполните мою просьбу?
– Еще бы, конечно!
– Только не забудьте, молодой человек. Мне и другие обещали, но одни из них умерли без завещания, другие неправильно написали мое имя – Марк-Бонифаций Гримуано, – а к этому придрались и завещание признали недействительным; наконец, третьи, хотя и были настоящими преступниками – уж поверьте моему слову, сударь, – добились-таки помилования и хоть все равно кончили жизнь на виселице, но где-нибудь в других краях. Я было совсем отчаялся, как вдруг вы попали к нам!
– Ладно, ладно, господин секретарь, – сказал Жак, – на сей раз можете быть покойны: если меня повесят, веревка ваша.
– Вас повесят, сударь, непременно повесят! Уж будьте уверены.
– Эй, Гримуано! Скоро вы там? – окликнул его судья.
– Иду, господин судья, иду!. Так, значит, решено, господин школяр?
– Решено.
– Честное слово?
– Слово простолюдина.
– Что ж, – пробормотал, уходя, секретарь, – пожалуй, на этот раз я своего добился. Надо поскорее сообщить добрую весть жене и ребятам.
И он последовал за судьей, который вышел первым, добродушно выговаривая секретарю за то, что он так долго задержался.
ГЛАВА 17,
Оставшись один, Жак Обри погрузился в глубокое раздумье, чему, надо сказать, немало способствовала его беседа с судьей. Поспешим, однако, добавить, что если бы мы могли читать его мысли, то убедились бы, что главное место в них занимали Асканио и Коломба, судьба которых зависела от находящегося в руках Жака письма; он беспокоился о них гораздо больше, чем о собственной персоне, зная, что впереди у него есть время, чтобы заняться своей участью.
Он размышлял уже около получаса, как вдруг дверь снова открылась, и на пороге появился тюремщик.
– Это вы звали священника? – спросил он ворчливо.
– Да, да, – ответил Жак.
– Черт меня побери, если я понимаю, на что им всем сдался этот проклятый монах! – пробормотал тюремщик. –
Только ни минуты не дают они мне покоя, бедняге. – И, отойдя в сторону, чтобы пропустить священника, добавил:
– Входите, отец мой, да не задерживайтесь здесь.
Продолжая ворчать, он запер дверь, и священник остался наедине с узником.
– Вы звали меня, сын мой? – спросил священник.
– Да, отец мой, звал, – отвечал школяр.
– Вы желаете исповедаться?
– Не совсем так… Мне просто хотелось побеседовать с вами о делах совести.
– Говорите, сын мой, – ответил священник, садясь на скамью. – И если по своему слабому разумению я сумею наставить вас…
– Вы угадали, мне именно совет нужен, отец мой.
– Говорите же.
– Я великий грешник, отец мой, – сказал Жак.
– Увы, сын мой! Блажен тот, кто хотя бы осознал всю мерзость свою.
– Я не только сам великий грешник, отец мой, но и совращал с пути истинного других людей.
– А можете ли вы искупить свою вину перед ними?
– Надеюсь, что смогу, отец мой. Надеюсь. Я увлек за собой в пучину порока молодую, невинную девушку.
– Вы обманули ее?
– Обманул. Да, да, именно так, отец мой, обманул!
– И вам хотелось бы исправить причиненное ей зло?
– По крайней мере, попытаться, отец мой.
– Для этого существует лишь один путь.
– Знаю, отец мой, потому-то я и не решался так долго; если бы их было два, я бы, уж конечно, избрал второй.
– Значит, вы хотите жениться на ней?
– Не торопитесь, отец мой. Не стану лгать: я не хочу этого, а просто покоряюсь необходимости.
– Лучше, если бы вами руководило более чистое, более святое чувство.
– Что поделать, отец мой! Одни люди словно созданы для супружеской жизни, а другие, наоборот, – для холостой. Безбрачие – мое призвание, и, клянусь, чистая случайность заставляет меня…
– Хорошо, хорошо, сын мой. Если вы желаете вернуться на стезю добродетели, то чем скорее вы это сделаете, тем лучше.
– Ну, а скоро можно это устроить? – спросил Обри.
– Как вам сказать! – воскликнул священник. – Поскольку это бракосочетание in extremis121, можно рассчитывать на кое-какие льготы; и я думаю, что даже послезавтра…
– Послезавтра так послезавтра, – вздохнул Жак.
– А как девица? – спросил священник.
– Что девица?
– Согласится ли она?
– На что?
– Выйти за вас замуж.
– Черт возьми, согласится ли она! Да с восторгом! Ей ведь не каждый день приходится получать такие предложения.
– Значит, нет никаких препятствий?
– Никаких.
121 При чрезвычайных обстоятельствах (
– А ваши родители?
– У меня их нет.
– А ее?
– Неизвестны.
– Как ее зовут?
– Жервеза-Пьеретта Попино.
– Желаете вы, чтобы я лично сообщил ей об этом?
– Если вы примете на себя этот труд, отец мой, я буду вам от души благодарен.
– Она сегодня же будет поставлена в известность.
– А скажите, отец мой, не могли бы вы передать ей письмо?
