Иосифу, безмолвствовавшему в Панефосе. Однажды Пимен спросил авву: «Как поступать мне, когда приступят ко мне похотения? Противостать ли им или дозволить войти?» – Старец отвечал: «Дозволь войти и борись с ними». Получив такой ответ, Пимен возвратился в скит, где он безмолвствовал. После этого случилось прийти в скит некоторому иноку из Фиваиды; он рассказывал братьям: «Спрашивал я авву Иосифа: если приступят ко мне похотения, то противостать ли мне им, или попустить войти?» И он сказал: «Никак не попускай похотениям входить, но тотчас отсекай их». Авва Пимен, услышав, что так сказал Фиваидскому иноку отец Иосиф, пошел опять к нему в Панефос и сказал: «Авва! Я не утаил от тебя помышлений моих, но ты сказал мне одно, а Фиваидскому иноку другое». Старец отвечал ему: «Неужели ты не знаешь, что я люблю тебя?» – «Знаю», – отвечал Пимен. «Не ты ли, – продолжал старец, – говорил мне, чтоб я сказал тебе то, что сказал бы самому себе? Когда приступят к тебе похоти и ты попустишь им войти, потом будешь бороться с ними: то посредством этого делаешься искуснее. Я говорил это тебе, как себе. Но когда приступят похотения к новоначальным: то им неполезно впускать их; они должны немедленно отвергать их от себя»781. Из ответов самого Пимена Великого, когда уже он сделался наставником монашествующих, по подобному же обстоятельству, видно, что допуск в себя блудных помыслов воспрещался инокам, сочувствовавшим страсти, дозволен был проводившим жительство Небесное782. Существование этого делания объясняется возвышенным духовным преуспеянием вообще монашества тех времен: очевидно, что для такого подвига необходимо состояние бесстрастия. Позднейшими отцами это делание как очень опасное, и, вероятно, вследствие несчастных опытов, воспрещено для всех вообще иноков. «Не попусти, – сказал святой Исаак Сирский, – уму твоему искуситься блудными помыслами или мечтанием лиц, имеющих на тебя влияние, полагая, что ты не побоишься ими, потому что таким образом премудрые омрачились и были осмеяны»783. Нам необходимо держаться этого наставления.
