Доподлинно не известны ни дата ее рождения, ни смерти. В истории она осталась как одна из самых умных и блистательных гетер. Свою карьеру на этом поприще начала в Милете, на родине сказочных мифов и куртизанок. Ее отец-философ по имени Аксиох, увидев, какой красотой наделили боги его дочь, решил, что такая красавица не может составить счастье одному человеку, ее удел – доставлять удовольствие всему человечеству. Поэтому и дал ей солидное образование, соответствующее ее великому, по его мнению, предназначению в этом мире. Если верить поэтам, в детстве Аспазию (или Аспасию) похитили и увезли в Мегару или Коринф. Здесь она росла в качестве невольницы своих похитителей, постаравшихся развратить ее. Привлекательная и умная девушка сумела очаровать богатого афинянина, который выкупил ее, и она оказалась на свободе. По другим сведениям, Аспазия до прибытия в Афины никуда не выезжала из Милета, где вела жизнь куртизанки. Но легкие интрижки вскоре надоели – сердце жаждало настоящей (и желательно великой!) любви. В поисках таковой Аспазия перебралась в Афины, неофициальную столицу Эллады. Денег к этому времени она скопила достаточно, поэтому с несколькими подругами купила дом и организовала школу риторики. Многие исследователи настаивают на том, что это был обычный публичный дом – правда, высшего класса, где Аспазия преподавала девушкам историю, философию, политику, а также искусство любви. «Каждая женщина, – вещала гетера, – должна быть свободной в выборе мужа, а не выходить за назначенного ей родителями или опекунами; муж обязан воспитать свою жену и разрешать ей высказывать свои мысли». Вскоре «школа» Аспазии стала едва ли не самым популярным местом в Афинах. Пообщаться с красивой и неординарной женщиной, с ее умными прелестницами приходили знаменитые философы: Зенон, Протагор. Врач Гиппократ и гениальный ваятель Фидий сделались завсегдатаями в доме этой гетеры. В Афинах заговорили о том, что в прекрасном теле женщины поселилась мудрая душа Пифагора. Сократ, юноша с пылкой душой, влюбился в Аспазию и не отходил от нее ни на шаг, а позднее, когда стал известным философом, подчеркивал, что обязан этим Аспазии. Наслушавшись восторженных отзывов друга Сократа, на куртизанку-философа решил взглянуть и правитель города Перикл. Наверное, это была любовь с первого взгляда… Ему исполнилось сорок – возраст опытного воина. Он обладал силой, своеобразной мужской привлекательностью и пользовался славой лучшего правителя в истории Афин. Аспазия была прекрасна, как пристало подруге правителя, и умна – как положено советнику вождя… Ее салон переместился в дом Перикла. Сам же стратег незадолго перед этим (по другим сведениям, только встретившись с Аспазией) развелся со своей женой и, заботясь о ее будущем, дал ей приданое и вновь выдал замуж, оставив при себе сыновей. Впервые в истории античной Греции философы и политики выслушивали советы женщины и следовали им. Более того: правитель допустил свою любовницу к принятию политических решений, она составляла речи для его выступлений в народном собрании и сопровождала любимого даже в военных походах. Современники и потомки, как отмечают многие исследователи, неоднозначно оценивали такое «ненормальное» положение дел. Так, поэт Кратинус был уверен: «Распутство создало для Перикла Юнону – Аспасию, его защитницу с глазами собаки». А некоторые историки вообще склонны считать, что гетера и приехала в Афины с единственной целью – покорить Перикла, этого «достойнейшего из эллинов», о котором она столько слышала… Закон Афин не допускал брака с чужестранкой. И ребенка гетеры, родившегося через пять лет после начала их связи, долгое время считали незаконнорожденным… Только когда оба старших сына Перикла погибли от чумы, ребенок наложницы был признан наследником. Аспазия быстро добилась уважения, достойного жены правителя, сохранив при этом свободу, какой могли пользоваться лишь гетеры. Она не чуралась застолий, сама их организовывала, являясь душой и центром увеселений… Более того, позволяла себе принимать посетителей и в отсутствие мужа, развлекала их беседой, угощала вином, что, по афинским обычаям, являлось совсем уж недопустимым. Многие утверждали, что милетская гетера превратила жилище правителя в дом разврата. На философских пирах непременно присутствовали красивые девушки для вполне определенных целей. Что касается военных походов, в которых верная подруга сопровождала своего супруга и благодетеля, то она делала это не в одиночку: за ней непременно следовал обоз куртизанок из ее школы, и женщины неплохо зарабатывали, ублажая изголодавшихся без любви мужчин. В конце концов народное собрание обвинило подругу Перикла в сводничестве и развращении юных девушек. Аспазия предстала перед судом. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы защитником не выступил сам Перикл. Великий правитель плакал! «Он бы не пролил столько слез, если бы речь шла о его собственной жизни», – не без иронии подметил Эсхил. Слезы отважного полководца и государственного мужа настолько поразили судей, что те согласились признать невиновность гетеры. Но несмотря на это в появлявшейся череде бесконечных комедийных пьес ее продолжали высмеивать как распутную и продажную женщину. После суда Аспазия смирилась с традиционной для благочестивых матрон ролью супруги-затворницы. Возможно, наедине с Периклом она продолжала обсуждать государственные вопросы и даже давала правителю советы, но шумные философские пиры в их доме больше не устраивались. История же донесла до наших дней такой факт. Когда Сократа полушутливо-полусерьезно спрашивали, как воспитать хорошую жену, он без тени сомнения отвечал: «Об этом гораздо лучше расскажет Аспазия!» Как всякая примерная супруга, она прощала мужу минутные слабости, после которых он все равно возвращался к ней – великой искуснице по части разжигания любовных страстей. «Каким великим искусством или силой она обладала, если подчинила себе занимавших первое место государственных деятелей и даже философы много говорили о ней как о женщине незаурядной, – писал Плутарх. – Тем не менее очевидно, что привязанность Перикла к Аспазии была основана скорее на страстной любви. Говорят, что при уходе из дома и при возвращении с площади он ежедневно приветствовал ее и целовал». Перикл и Аспазия прожили вместе двадцать лет. А потом на Афины с Востока обрушилась страшная эпидемия, которая скосила множество афинян. Не обошла она и дом Перикла. Ушла из жизни его сестра, умерли оба сына от первого брака. Потом наступила очередь самого правителя… После смерти супруга Аспазия незамедлительно вышла замуж – вернее, перешла на содержание к некому торговцу скотом, бывшему когда-то ее учеником, Лизиклу, решив своими руками сделать из него великую личность. Благодаря ее педагогическим стараниям недавний скототорговец превратился в прекрасного оратора, снискавшего повсеместную популярность в Афинах. Через год его уже избрали стратегом, а еще через несколько месяцев он погиб в одном из сражений… Пережила Аспазия и смерть еще одного стратега – Перикла-младшего, собственного сына, одержавшего победу над спартанцами в морской битве при Аргинусских островах. Но, увы, неблагодарные сограждане казнили его в числе других стратегов только за то, что не все трупы погибших в этом сражении афинян были выловлены из бушующих волн и погребены в земле. Говорят, вскоре после этого и его мать отошла в мир иной…
В жаркий солнечный день молодая, стройная женщина в сопровождении невольницы торопливо шла через Агору, в Аинах.
Появление этой женщины производило странное впечатление: по всей дороге каждый из встречающихся ей мужчин, пройдя мимо нее и взглянув в лицо, останавливался и долго провожал ее взглядом.
Причина этого, очевидно, заключалась не в том обстоятельстве, что свободная афинянка знатного происхождения редко появлялась пешком на улице, а скорее в том, что эта женщина была исключительно красива.
На лицах тех, которые при встрече глядели на нее, останавливались и следили за ней взглядом. Удивление выражалось следующим образом: некоторые довольно улыбались; глаза седых стариков сверкали; одни бросали на красавицу взгляд Фауна; другие же глядели на нее с почтением, как на богиню; некоторые осматривали ее с видом знатока; другие – почти глупо, полураскрыв рот от удивления; находились и такие, на лицах которых появлялась ехидная улыбка; некоторые бросали на красавицу злобный взгляд, как на преступницу. Мужчины, шедшие вдвоем или стоявшие группами, прерывали разговор, скучающие лица вдруг оживлялись, нахмуренные лбы разглаживались, каждому становилось веселее.
Появление этой женщины казалось солнечным лучом, падающим на розовый куст и отражающимся в сверкающих каплях росы.
В числе людей, внимание которых было привлечено красотой незнакомки, были двое мужчин, молча шедших рядом. Оба были спокойны, серьезны и благородны. Младший, стройный брюнет с вьющимися волосами и гордым выражением лица, его пожилой спутник был ростом еще выше, с большим открытым, задумчивым лицом. Казалось, что рядом с буйным Ахиллом идет величественный Агамемнон. Младший устремил изумленный взгляд на очаровательную женщину, тогда как пожилой оставался совершенно спокойным, словно уже не в первый раз видел красавицу. Он был видимо так погружен в свои мысли, что его спутник подавил вопрос, вертевшийся у него на языке. Вслед за этими людьми шел невольник. Они направлялись по пыльной дороге к Пирею. Младший поминутно устремлял полный ожидания взгляд на залив. Его зрение было остро, как зрение орла, и он увидел корабль, который не мог бы заметить никто другой, увидел, как тот появился на самом краю горизонта. За дальностью расстояния нельзя было еще разглядеть тип судна. По наружности молодого человека было видно, что он умеет управлять собой. Но когда он заметил далекий корабль, в его глазах сверкнула радость.
По правую сторону дороги, по которой шли два незнакомца, в некотором отдалении ярко сверкала на солнце белая стена, спускавшаяся от города к морскому берегу. Повернувшись налево, можно было увидеть такую же стену, над которой еще трудились рабочие. Эта стена также спускалась к морю и, как наверху, в городе, так и внизу, описывая большой круг, соединялась с другой, как бы сжимая в своих объятиях гавань вместе с ее постройками. На этой стене взгляд младшего задумчиво остановился. Наконец, он обратился к своему спутнику и сказал с улыбкой:
– Если бы каждое мое слово, с которым я обращался к афинянам, по поводу этой постройки превратилось в камень, то она давно уже была бы окончена, но, во всяком случае, конец не далек.
– Но, действительно ли были необходимы эти стены? – спросил старший, бросая равнодушный взгляд на постройку.
– Конечно, – возразил младший, – старые стены оставляли открытой большую часть гавани, только теперь ситуация исправлена. Из пепла персидской войны город возродился в блеске могущества, достаточно сильный, чтобы заставить молчать завистливые языки и бояться варваров всего света!
Человек, говоривший это своему спутнику, был сын Ксантиппа, Алкмеонид Перикл, которого называли Олимпийцем. Его спутник был известный скульптор Фидий. Статуя Паллады – Афины, помещавшаяся на самой возвышенной точке города и далеко видимая, как с суши, так и с моря, была произведением его рук.
На дороге царило большое оживление, раздавались громкие крики погонщиков мулов, сплошными рядами двигавшихся из гавани к городу и обратно и тяжело нагруженных товарами.
Оливковые кусты доходили до самой дороги, и прохладный ветерок, дувший с залива, шелестел их листьями. Фидий снял с головы шляпу с небольшими полями, открыв высокий, голый череп, на котором выступили крупные капли пота. Что касается Олимпийца, то он шел быстрыми шагами, почти не спуская глаз с ясно выделяющейся на горизонте и приближающейся к гавани триремы.
