Охотничья лихорадка! Симптомы неконтролируемого возбуждения видны невооруженным глазом. Такое нередко случается с новичками, когда они в первый раз сталкиваются с крупным, опасным зверем. Еще раз предупредить американца Леон не успел. Винчестер грохнул, и ствол подпрыгнул. Пуля ударила в горб здоровенного быка у края озера и, пройдя навылет, попала в огузок стоявшей за ним коровы. От сильной отдачи Кермит потерял равновесие и не смог оценить эффективность своего выстрела. Не дожидаясь, пока он придет в себя, Леон дважды, не отрывая «джеффрис» от плеча, спустил курок. Первая пуля свалила раненого быка, попав ровно под роговой нарост, вторая угодила в раненую буйволицу, когда та уже выбиралась на берег, и вошла в основание черепа в месте его соединения с позвоночником. Животное рухнуло, зарывшись носом в белый песок, и замерло.
Слева от Леона Хенни, словно соперничая в скорострельности с пулеметом, посылал пулю за пулей в толпящееся, охваченное паникой стадо, и каждый его выстрел достигал цели. Кермит, оправившись, увидел, что бык и корова, в которых он попал, мертвы, и испустил истошный ковбойский вопль:
– Йии-ха! Одной пулей двоих!
Американец снова вскинул ружье.
– Хватит! – крикнул Леон. – Не стреляй.
Кермит как будто и не слышал. Винчестер снова бабахнул. Леон повернулся, готовясь добить животное, если оно только ранено, но на этот раз новичок не промазал – еще один буйвол завалился на склоне.
– Хватит! Прекратить огонь! – скомандовал Леон и, схватив винчестер за ствол, заставил американца опустить оружие.
Между тем обезумевшее стадо вырвалось наконец из западни и, поднявшись на берег, устремилось в буш. В высохшем русле осталось девять убитых буйволов.
Кермита все еще била нервная дрожь.
– А, черт! – выдохнул он. – Ей-богу, это было здорово. Двумя выстрелами – трех буйволов! Можно сказать, рекорд.
Парень так радовался, что Леон не нашел в себе сил вернуть его на землю и испортить праздник. Он лишь рассмеялся.
– Молодчина, Кермит! – Он толкнул американца в плечо. – Отличный выстрел. Ничего подобного я еще не видел.
Кермит хохотнул. В тот момент Леон и подумать не мог, что эта маленькая невинная ложь навсегда изменила его жизнь.
Пока снимали шкуры, пока потрошили и разделывали туши, наступили сумерки. Езда по ночным проселкам, усеянным старыми пнями и норами муравьедов, – дело опасное, а потому, чтобы не рисковать подвеской, решили заночевать на берегу. Ишмаэль приготовил на ужин свежие бычьи языки, после чего все уселись у костра, потягивая кофе и слушая противный визг гиен, собравшихся на запах крови. Хенни, порывшись в рюкзаке, достал бутылку и, вытащив пробку, предложил Кермиту, который проверил содержимое в свете костра. Бутылка была наполовину заполнена светло-коричневой жидкостью.
– Президент не разрешает распивать в лагере крепкие напитки. Я целый месяц ничего стоящего не пробовал. А это что за отрава? – поинтересовался американец.
– Моя тетушка в Малмсбери делает его из персиков. Называется мампойр. От него у тебя шерсть на груди дыбом встанет.
Кермит приложился к горлышку, глотнул, и глаза у него полезли на лоб.
– Не знаю, как его твоя тетушка называет, но, по-моему, это стопроцентный бурбон. – Он вытер рот и передал бутылку Леону. – Зарядись, приятель.
Успех еще пьянил американца, и Леон уже не сожалел, что позволил ему записать на свой счет двух буйволов. Бутылка дважды прошла по кругу. Градус настроения у всех троих заметно повысился.
– Так ты, Хенни, из Южной Африки? – спросил Кермит. – И в войну там был?
Хенни задумался, но ответил:
– Ja, был.
– У нас, в Штатах, о ней много писали. В газетах вашу войну сравнивали с нашей, против Юга. Та же жестокость, озлобление.
– И не только. Было и кое-что похуже.
– Тебе, похоже, и повоевать пришлось.
– Дрался вместе с де ла Реем.
– Я о нем читал. Он был у вас самым лучшим командиром. Расскажи.
Домашний бурбон развязал язык обычно молчаливому африканеру. Описывая бои в вельде, где тридцать тысяч фермеров-буров напрягли военную мощь величайшей в мире империи, он приблизился к вершинам красноречия.
– Они никогда бы не склонили нас к капитуляции, если бы этот мерзавец, мясник Китченер, не повернул армию против наших оставшихся дома женщин и детей. Он поджигал фермы и расстреливал скот. Он загонял женщин и детей в концентрационные лагеря и подбрасывал в пищу рыболовные крючки, чтобы они харкали кровью и умирали. – По обветренной, загорелой щеке скатилась слеза. Хенни смахнул ее и, судорожно вздохнув, извинился: – Извините… вспоминать тяжело. Моя жена, Аннети, умерла в лагере. – Он поднялся. – Пора на боковую. Спокойной ночи.
Бур подобрал скатанное одеяло и ушел в темноту. Оставшись вдвоем, Кермит и Леон некоторое время сидели молча. Хмель как-то сразу выветрился.
