Впрочем, что-то в лице Никки быстро заставляет забыть об удивительных стеклянных волосах. Обычная девушка? Вовсе нет. Её лицо почему-то не отпускает взгляд. Слишком уверенное выражение? Необычно умные глаза?
Странное, странное лицо.
Когда девушка отворачивается, то возникает острое чувство потери и пустоты. Художники в бешенстве ломают кисти и сходят с ума, пытаясь перенести на холст этот секрет таинственного притяжения.
Много, много страданий приносят такие лица другим людям.
Колчан стрельчатого окна встряхнул и заново перевязал пучок серебряного света; студенты зашевелились, спрятались за тёмными очками.
Никки поерошила волосы и небрежно стряхнула солнечный луч; рой искр разлетелся по сторонам и ужалил не одно молодое сердце.
Девушка посмотрела в дальний угол холла и нашла среди Ордена Сов высокого Джерри. Юноша пристально глядел на неё, прищурив голубые глаза. Никки кивнула, и он мгновенно просиял в ответ.
Родители первокурсников грудились у балконных перил, бережно держа в руках чёрно-белые тома. Каждый год выходила книга с результатами экзаменов и биографиями счастливчиков, попавших в Школу Эйнштейна. Популярное и горестное чтение для не поступивших в знаменитый Колледж. Секреты чужого успеха – ходовой товар среди неудачников.
Девушку с хрустальными волосами зовут ещё и другим именем – Маугли. Это имя очень подходит девушке. Уважительно подходит, на настороженных ногах: Никки непредсказуема, её поступки вызывают смятение врагов и недоумение друзей.
Маугли обвела взглядом разноцветную шумную толпу студентов, вернувшихся с каникул и заполнивших Главную башню Лунного Колледжа. Столько людей сразу! – зрелище всё ещё удивительное для девушки. Десять лет она видела только одного человека – и то в треснувшем зеркале корабельного душа.
Давным-давно, маленькой девочкой, она жила с мамой и отцом на Марсе – ласково лиловом и восхитительно интересном.
Но однажды вечером папа заявил:
– Мы летим на Землю.
– Зачем? – насупилась Никки. – Мне и на Марсе хорошо.
– На Земле тебе будет ещё лучше, – сказала мама. – Там есть море.
«Море» прозвучало как «мороженое».
Никки вопросительно посмотрела на отца, голова которого парила где-то возле яркой люстры.
– Море тебе понравится! – кивнул отец из стратосферы. – Оно любит кувыркаться, шлёпать и бормотать. Море пахнет солью и полно сокровищ – и ты будешь за ними нырять.
Это звучало даже лучше, чем «мороженое», и Никки согласилась.
Девочка привычно села отцу на шею-которая-выше-жирафа, и они отправились к небольшому научному фрегату «Стрейнджер», на котором её родители летали вдвоём, пока работали в МарсоИнституте.
Фрегатик охотно согласился отвезти их на Землю.
Роботы-грузчики катили багаж.
– Мама, откуда у тебя такой чёрный блестящий чемоданчик?
– Никки, это наш попутчик – Робби.
– Здравствуйте, мисс Гринвич!
– Ойздрасьте, говорящий чемодан Робби.
Попутчик оказался сущим кладом. Родители много времени проводили в рубке, работая свою непонятную работу, а Никки и Робби в каюткомпании пели песни, рисовали и резались в задумчики. Новый приятель знал массу удивительного и совсем не робел целый день играть с маленькой девочкой.
Отсчитались две недели полёта, поскучневшие к концу.
После завтрака отец пристегнул Никки к креслу и строгим голосом велел нухотьнемногопосидетьспокойно.
И отправился на капитанский мостик.
Девочка долго хихикала – папа совсем не умел быть строгим.
Никки не успела дорисовать давно задуманный домик с башней и балконом, как внезапно погас свет и она очутилась в душной тяжёлой тьме. Никки крепилась и ждала родителей, но когда корабль на что-то налетел, заскрежетал и стал разваливаться, она не выдержала и завизжала изо всех сил.
Пронзительный древний призыв о помощи остался без ответа.
Мрак, душивший Никки, рассвирепел и хлестнул наотмашь свинцовой рукой. Тело девочки было пристёгнуто к креслу, но голова жестоко дёрнулась, шея хрустнула – и сознание с облегчением покинуло маленький и перепуганный до смерти мозг.
Следующее воспоминание было таким: Никки лежит на металлическом столе, без одежды, и её глаза слепит яркая лампа. Сверху нависает страшная пучеглазая морда и машет клешней с мокро-красным скальпелем. Закричать почему-то не получается.
Первые недели после катастрофы прерывистым стробоскопом запечатлелись в памяти:
…ледяной окровавленный стол под обжигающей синей лампой…
…клешни куда-то несут Никки, её руки и ноги болтаются, будто тряпичные…
…она лежит на кровати, в нос тянутся противные пластиковые трубки…
…ночь, шея горит невыносимым огнём, но мамы рядом нет, а ведь раньше она всегда приходила, когда маленькой Николетте было больно.
Боль была не прерывистой, а постоянной.
Одна сцена помнится лучше всех – слишком часто она повторялась: твёрдые клешни корабельного робота цепляют Никки под мышки и пытаются поставить на пушистый коврик, постеленный на полу.
Но ноги не держат девочку и легко подгибаются.
Десятки, сотни попыток нечеловеческого упорства – тело пытается опереться на белые вялые палочки, но они безвольно складываются, нечувствительно сминаются под напором пола. Даже смешно было вначале.
