– Планетохимия – очень открытая наука. Просторная. Обычный химик изучает реакции в маленькой колбе. Для него важны температура и давление. Ну, катализаторы, ну, иногда излучение. А в планетохимии важно всё – солнечный ветер, атмосферные ураганы и извержения вулканов. Химические реакции идут по-разному для скалы и для песка одного и того же минерального состава. Это изысканное удовольствие – построение модели взаимодействия химических компонент атмосферы и геосферы, а потом отслеживание их эволюции в прошлом и развития в будущем. А разведка месторождений редких металлов идёт с таким азартом – как настоящая охота! Или поиск оптимального решения для терраформирования Марса – пусть даже отдалённого. Что лучше: сбросить на планету набор ледяных комет – для доставки воды и разогрева почвы? Или разбудить вулканы для выброса парниковых газов и таяния вечной мерзлоты? Решая такие вопросы, чувствуешь себя немножечко богом!
Анатоль даже раскрыл рот от удивления, глядя на увлёкшуюся Салли.
– Как вы сочно рассказываете! Теперь я понимаю журналистов – в вас есть несомненный огонь…
Салли сухо улыбнулась:
– Сейчас это лишь отблески углей на руинах…
Она поставила чашку на стол.
– Рада была с вами поболтать, Анатоль, но мне пора на рабочее место.
Доктор Хоуп залезла в боковой карман просторной кофты, достала леденец в прозрачной обёртке и предложила Анатолю:
– Хотите? Со вкусом гуавы, мои любимые.
Анатоль растерянно взял леденец, а потом спохватился, вытащил откуда-то и протянул Салли листок пластика.
– Доктор Хоуп, вот список вопросов, которые я хотел бы задать вам… и другим. Может, как-нибудь на досуге ответите? Мой адрес внизу.
– Хм… – Салли удивлённо читала листок, а Анатоль поёживался, глядя на эту занятую умную женщину. Вопросы, которые он составлял так старательно, сейчас казались ему глупыми и претенциозными.
– Хорошо, – коротко сказала Салли, встала и ушла, не оборачиваясь. В дверях кафе она помахала на прощание листочком – по-прежнему не оборачиваясь.
Её фигура была даже моложе её голоса.
Огромный сплюснутый эллипсоид, надутый гелием, плавно и стремительно – в треть от земной скорости звука – летел на запад над экваториальной зоной Венеры, подгоняемый суперротацией плотной атмосферы. Над южным континентом Афродиты аэростат слегка потряхивало и обычная высота полёта в шестьдесят километров чуть увеличивалась.
Под аэростатом размещалась круглая плоская гондола, похожая на таблетку, где жили люди и размещалось несколько десятков лабораторий и приборных отсеков.
Первые дни Анатоль много бродил по станции, на которой жила добрая сотня учёных, космонавтов, инженеров и вилётчиков-атмосферников – пилотов венерианских самолётов. В двух просторных шлюзах станции стояло несколько транспортных и научных венолётов – вилётов.
Это были угрюмые бронированные машины с сильно окисленными боками и горелыми полосами на массивном корпусе и кургузых крыльях. Неровная потемневшая поверхность фюзеляжа ясно говорила о раскалённых и едких воздушных потоках, бушевавших вокруг этих необычных летательных аппаратов. Вилёты не походили на щеголеватые земные самолёты и казались ржавыми боевыми машинами какой-то легендарной космической империи, случайно попавшими в руки людей.
Вечером Анатоль снова встретил в кафе утреннюю старушку. Салли сидела в синих брюках и тонком белом свитере, который вызывающе откровенно гармонировал с седыми волосами.
– Забавная у вас анкета. И какие ответы вы собираетесь получить?
– Можете смеяться, но я ищу смысл жизни. В этой анкете важен лишь последний вопрос. Остальные – маскировка и подначка.
– Почему я должна смеяться? А для кого вы ищете смысл жизни – для себя или кого-то ещё?
Анатоль поёрзал, устроился поудобнее в кресле:
– И для себя… и для своего поколения – вернее, для тех, с кем я знаком из своего поколения. Мне кажется, что мы… они не знают, для чего живут. Вернее, они
Деньги их, конечно, интересуют – как способ добыть ещё больше удовольствий, но никаких серьёзных усилий по их добыче они прикладывать не будут – в конце концов, вокруг так много дешёвых наслаждений и легальных наркотиков. Никому ничего не надо, и уж точно никто не собирается надрываться над математикой и ломать голову над генетическими структурами. Долгое образование медика или юриста тоже для моих друзей не годится.
– Вы пессимист, это странно для такого молодого человека.
– Не странно для писателя. Если бы вы знали наше поколение получше, то тоже бы стали пессимистом. Поэтому я хочу понять – зачем мы живём? Вот мой отец, Смит Джигич – известный экономист в Евросоюзе, старается развивать отстающие страны, а моя мать влюблена по уши в своё программирование. Мои трудолюбивые и целеустремлённые родители – укор для меня и моего поколения. Что с нами не так?
– Я работала с программами, созданными Корой Джигич.
– Да, это моя мать.
– В молодости разговоры о смысле жизни неизбежны как подростковые прыщи.
