– Должен обратить ваше внимание на то, что мы – попечители Школы – делаем каждый год огромные пожертвования в фонд Колледжа, и я полагаю естественным, что вы должны с максимальным уважением относиться к людям, благодаря которым вы получили возможность учиться в этом элитном и почтенном заведении!
При этих словах он высоко задрал пухлый подбородок, а его жена из солидарности гордо выпрямила обнажённую, сильно веснушчатую худую спину.
– Робби, – холодно спросила Никки, – сколько пожертвовал мистер Хиггинс в фонд Школы Эйнштейна?
– Три с половиной миллиона за сорок два года пребывания в Совете Попечителей, – мгновенно ответил Робби.
Хиггинс побагровел ещё больше и стал хватать ртом воздух, как та давешняя акула, вытащенная из воды.
– Не так уж и много, – хмыкнула Никки. – За пять лет обучения я должна внести в кассу Колледжа семь с половиной миллионов. Робби, а каковы расходы Школы на обучение одного ученика? – спросила небрежно Никки, не поворачивая головы.
Школьники оживлённо зашушукались.
– Около семисот тысяч в год, за исключением расходов на безопасность – они засекречены.
Шум стал быстро разрастаться, а директор Милич нервно закрутил шеей.
– Видите, мистер Хиггинс, – повернулась Никки к попечителю, – Колледж – вполне прибыльное предприятие, и его существование не зависит от вашего вклада. И уж я-то никак вам не обязана – я сама плачу за обучение, принося Школе Эйнштейна больше прибыли, чем ваши пожертвования. Да, Робби, так сколько же денег заработал сам мистер Хиггинс на сегодняшний день?
– Трудный вопрос, – ответил Робби. – Личный капитал мистера Хиггинса состоит из контрольного пакета акций «Лунного Банка Хиггинса», унаследованного им от отца. Рыночная стоимость этого пакета за сорок восемь лет сократились больше чем в два раза – с пятисот десяти до двухсот тридцати миллионов долларов.
Весь стол ахнул и загудел, а миссис Хиггинс в панике воззрилась на оцепенелого мужа.
– Ха-ха-ха! – залилась Никки весёлым смехом. – Так этот наставник незрелого юношества сам ничего не заработал, а лишь промотал! Зачем же он отдаёт Колледжу с таким трудом недорастраченные отцовские миллионы? Не отвечай, Робби, ежу понятно, что социальный статус попечителя Школы Эйнштейна дает много преимуществ банкиру. Как же люди с такой головой ухитряются учить других жизненной мудрости?
– Вам нужно брать уроки хорошего воспитания, мисс Гринвич, прежде чем садиться за стол вместе с настоящими леди и джентльменами! – вскочил разъярённый Хиггинс.
– Я надеюсь, – надменно подняла брови Никки, – что на этих уроках мне объяснят, как джентльмены, делая грубые замечания даме, сидящей в инвалидном кресле, по-прежнему ухитряются считать себя джентльменами?
– Идём, дорогая! – Мистер Хиггинс ошпаренно выскочил из-за стола и резко потянул за руку жену. – Я не могу больше оставаться в таком обществе! Как старейший попечитель Колледжа, я не сомневаюсь, что мы скоро расстанемся с этой мисс Гринвич!
– Возможно, – спокойно ответила Никки, – но я не советую вам собственноручно заниматься вопросом моего исключения. Уж очень уязвимы вы сами… Ваши вкладчики очень удивятся, если узнают из прессы, что и без того неблестящий директор их банка, вместо поиска наилучшего вложения капиталов клиентов, оказался… э-э… столь неадекватным, что занялся личной местью девочке, сироте и инвалиду… Не знаю, как отреагируют на это пугливые акционеры, и куда потом рухнет ваш банк. Думаю, вы, как опытный бизнесмен, знаете это лучше меня!
Миссис Хиггинс побледнела, как простыня с фамильным гербом, бросила на Никки взгляд, полный ужаса, и поспешила за взбешённым мужем.
Как только за ними захлопнулась дверь, долго сдерживаемый смех школьников взлетел к потолку, и к нему присоединились почти все преподаватели. Только директор сидел со страдальческим лицом да профессор Дермюррей хмурился даже больше обычного.
– Вы будете трудным учеником, мисс Гринвич, – тяжко вздохнул директор Милич.
– Жизнь вообще трудная штука, сэр, – философски ответила Никки, возвращаясь к недоеденному и уже остывшему – чёрт бы побрал этого склочного Хиггинса! – угрю.
После торжественного ужина Джерри проводил Никки до лифта её башни.
– А кто это был в конце, такой знаток этикета? – спросил он заинтересованно, пока дверь лифта не успела закрыться.
– Арабелла Бишоп, из «Капитана Блада», – ответила, зевая, Никки. – Спокойной ночи, Джерри.
Никки проснулась, открыла глаза – и в первый момент не сообразила, где находится. Потом с восторгом вспомнила. Это её новая замечательная комната в Школе Эйнштейна, в которой она будет жить целых пять лет! Тяжёлые старомодные шторы на окне – они ей очень нравились – раздвинулись, и яркое солнце залило комнату.
