Трупы неожиданно оказавшихся на пути часовых, которые на свою беду застыли столбами, увидев перед собой четырех казаков со свирепыми лицами, спрятали за дерево. Хотя, вероятно, свирепое лицо было только у одного — у Пантелея. Но и этого оказалось достаточно, чтобы черкесы на мгновение потеряли дар речи. Лучшего подарка они пластунам и сделать не могли.
— Чего они там вошкаются? — Юшка нетерпеливо повозился и еще раз взял в руки разложенные перед лицом кинжалы. Повертел. — Этот — танновский, — от нечего делать он начал рассказывать Петру про свое оружие, — хороший работник, качественный. Не ахти, чтоб какой, но дело свое знает крепко. Почитай, с десяток крестников на нем. А этот, — он подтянул блеснувшее острие к самым глазам, — я у кунака-черкеса выменял. Он его в могиле скифской раскопал. Его я берегу. Куда попало не сую, а только в особо важных случаях.
— Это в каких-таких? — заинтересовался Жук.
— Таких, — Юшка поправил папаху, — если только вижу, что тановский не справляется и смертушка моя вот-вот за горло возьмет, вот тогда я его и отпускаю.
— Отпускаешь?
— Ну, да, отпускаю. Кинжал — он же, как человек, тоже к крови привыкает. И ежели ее много пролил, то как бы в привычку входит. Ну, как, например, самосад курить. И охота всегда, значит, кровушки-то пробовать. А у этого кинжала-то скифского, чую я, тяга к крови, как у другого казака покурить. Не может без этого. Он, если с ним на врага идешь, будто сам начинает тобой руководить. — Юшка перевел взгляд на Жука. Тот смотрел весело, не верил.
— Вот зря не веришь. Многое чего есть, чего руками потрогать нельзя и увидеть тоже. А оно есть.
Атаман вспомнил того черкеса со шрамом над бровью и седыми усами и мысленно согласился с Роденковым. Но вслух решил не сознаваться:
— Да ну? Быть не может.
— Молод ты еще. С мое поживешь, по-другому заговоришь.
— Ну, и что про кинжал-то? — напомнил Жук.
Юшка обиженно посопел, хотел было не отвечать, но желание поговорить перебороло.
— Ну, так вот. Этот кунак раскопал клинок в скифском кургане, похоже там знатный воин похоронен был. Потому как кости коня рядом лежали и еще человеческие, тоненькие такие, бабы его, наверное. Сказывают, будто скифы эти — те же казаки, одного с нами роду-племени. Так то или нет, я не знаю.
— Ты про кинжал говорил, — напомнил Атаман.
— Ну, так я и говорю. — Юшка недовольно покосился на Жука. — Кинжал этот необыкновенный. И, что самое интересное, — ржа его не берет. Сколько в земле пролежал, и не одного пятнышка! Секрет какой-то скифы знали. Мы о таком даже и не слыхивали. Так что, можно сказать, этот клинок прямо от предков наших ко мне попал. Сколько за ним душ за тыщи лет набралось, подумать страшно. Я к ним немного добавил — души четыре всего.
И тут за балкой раздался залп из бердан. Их сухой, словно приплюснутый неведомой тяжестью, звук ни с каким другим не спутаешь.
Во вражеском лагере за балкой забегали. Один за другим, хватая ружья, они с разбегу падали за деревья.
— Началось, — Атаман уже привычно зажал один клинок зубами, другой переложил в левую ладонь. В правую руку взял отцовскую саблю.
Юшка спрятал скифский кинжал за голенищем. Вытянул саблю из ножен и взял на изготовку танновский клинок.
Дождавшись, пока все черкесские головы повернуться в сторону леса, Атаман не торопясь, но решительно пополз к краю мелеющей здесь балки.
Сумерки быстро затягивали окрестность. Уже дальние силуэты горцев расплывались, терялись среди деревьев. Ближние пока чернели четко.
Как и рассчитал Роденков, охранники внизу, все трое, услышав выстрелы, бросились наверх и сейчас толпились у края песчаного откоса, колеблясь между приказом оставаться на посту и желанием поучаствовать в бою. Дисциплинка в войске черкесов явно хромала.
