«…Александр Ильич рассказывал о своих мытарствах. Очень кривился, что приходится всё получать из рук чехов и эсэров. Недоволен был необходимостью лично явиться в Самару. Вообще, не стесняясь показывал мне, что ему с Комучем не по пути. В тот же день был устроен банкет в одной из гостиниц в честь Дутова. Председательствовал в роли хозяина Чернов…[804] Чернов официально в Правительство не вошёл, но о его влиянии некоронованного короля говорили уверенно, определённо и не без оснований… Организация банкета в честь Атамана Дутова была до чрезвычайности нелепа.
Огромный стол в главном зале «Континенталя» был накрыт в форме буквы «Г»; на короткой стороне, ближайшей ко входу, разместили «генералитет», а по длинной восседали (так в документе. — А.Г.), уходя вдаль, окружение Дутова, отъявленные «питухи». На хоры вход был свободный, т.е. объявлен был свободный, а на деле дутовцы пускали лишь своих, под предлогом возможности покушения на любимого Атамана.
Чернов прибыл раньше, украшенный красной гвоздикой; видимо, волнуясь, он, натянуто улыбаясь, опирался руками на стол, изредка наклоняя голову к роскошному букету в хрустальной вазе: букет состоял исключительно из красных и белых гвоздик.
В назначенный час прибыл Дутов в полной парадной форме, с огромной, кавказского образца саблей. Это была тогда мода, хотя и не по уставу — оренбур[ж]цы, как степное войско, права на кавказское оружие не имели.
Но кто же тогда соблюдал форму.
На рукояти шашки болтался красный темляк, а справа через плечо символ казачества — нагайка. К чему? Ведь Атаман ездил исключительно в авто! Шаровары в Чёрное море, широченные лампасы, защитного цвета гимнастёрка и походка с развальцем — отнюдь не импонировали.
Перед вами был самый обыкновенный есаул, даже и не лихой на вид, а так, попавший в случай к Ея Величеству Революции; она как дама, конечно, склонна к увлечениям и ошибкам.
Ни орлиного взгляда, ни залихвацкого чуба — ну, ничего!
Дутов даже казался несколько смущённым, хотя глаза его весело поблескивали. Перед представительным, красивым, с львиной головой Черновым Атаман безусловно терял.
Заиграли туш. Чернов сказал два слова навстречу Атамана и приколол ему красную гвоздику. Дутов принял, а затем сам вынул из воды белую гвоздику и приколол рядом с красной себе в петлицу.
Начало обещало!..
За Дутовым стали проходить гости, приветствуя Чернова. Руки ему не подавало большинство, но это и не требовалось: Чернов с любезной улыбкой шёл, выдвигался навстречу гостю, держа в одной руке красную, в другой белую гвоздику и спрашивал «белую?» — «красную?». Получив ответ, украшал гостя цветком, цвета по желанию гостя.
Белый цвет сильно убывал из вазы — красный пышно красовался…
За короткой частью стола белая и красная гвоздика строго чередовались; на длинной, не подчинявшейся вообще церемониалу, преобладал белый цвет; здесь уже за супом начали раздаваться бурчливые (так в документе. — А.Г.) выкрики, полутосты дутовской сотни. С хоров им аплодировали. Атаман усмехался и поощрял…
Тихо, под сурдинку, было отдано распоряжение — обед не тянуть. Чернов, Дутов, Чечек на одной стороне, Галкин[805], я и член Комуча на другой поддерживали невязкий разговор. Все ждали вина и тостов. Станица бушевала, зарядившись, очевидно, задолго до банкета.
Все сидели как на иголках…
После рыбы, сокращая программу, Чернов поднялся с приветствием Дутову… Ничто героическое не было упущено. Лесть хлестала через край. Сотня мрачно умолкла… Но вот когда Чернов приблизился к моменту, к ближайшим перспективам, возможностям дружной, совместной работы, бок о бок с Атаманом… Тут сотня, а за ней и галерея не выдержали — началось улюлюканье и ясные выкрики «ату его!»…
Так как музыка была захвачена той же сотней и дирижировал трубачами лихой хорунжий, то естественно, что дикие крики не были заглушены медным оркестром, а достигли полностью и смачно припечатались к ушам оратора!..
К удивлению, на лицах короткого стола было очень весёлое, даже радостное выражение… Чернова смутить было не легко — он лишь чуть-чуть побледнел, но улыбка освещала лицо и закрывала те тучки, что залегли в его глазах… Ясно — нам не по пути!.. А я всё же попытаюсь — ведь это же не войско. Войско вот — рядом со мной Атаман!!
Атаман с ленивым жестом, в развалку приподнялся, оправил «Гурду»[806] и плеть… и начал очередную чушь, бесполезную, скорее вредную, никому не нужную и нудную… Любезности, сладкие слова с камнем, даже и не за пазухой, а тут же, в открытую этот камень лежит готовенький в лице атаманской сотни…
И кого он дурачил… Чернова? Но для этого Дутов не был достаточно умён и искушён… Публику? Но сотня уж с первых слов своего «любимого атамана» (которого, к слову сказать, уже дважды покидали его верные станичники) орала ему «славу»…
То не банкет был, а дикость…
Скомкали, вытерли усы, пожали руку хозяину Земли Русской, Селянскому министру, и уносили свои ноги… Чернов тоже не задержался: он вышел провожать Дутова до вестибюля, а оттуда юркнул в общий коридор…
Так сотня его и не видала больше, оставшись допивать угощение без хозяев…
Но кому-то надо было кого-то дурачить. Вечером на заседании президиума Комуча снова появился атаман и заключил конвенцию полного, безоговорочного подчинения Комучу.
Реально это вылилось в следующее:
Представитель Комуча в Оренбурге не будет ни повешен, ни расстрелян, ни даже высечен атаманом; на фронт Атаман даёт — два башкирских батальона (при чём тут башкиры?!) и две сотни казаков: башкиры брошены на фронт и погибли впоследствии полностью; а казаки остались в Самаре, в гарнизоне. Много позже прибыл ещё полк…
Вот всё, что дал Дутов Комучу… плюс те заботы, волнения, которые обусловливались двуручной политикой атамана: лавры Заруцкого и Болотникова не давали ему спать; лукавство мысли и слова — было, пожалуй, единственным багажом этого случайного, маленького человечка…»[807]