В Богатый Култук атаман входил без опаски. Место глухое, лишь птицы сюда залетают, а вести людские не скоро дойдут. Трудились здесь рыболовы-ватажники отшельниками. В весеннее время, обильное комарами и мошками, жили под пологами из грубой ткани, к осени перебирались в землянки. Пойманных осетров и белуг солили в чанах и бочках, много пластованной рыбы вялили на вешалах. Топили в огромных котлах сомовье сало. А иногда прямо в песке рыли ямы, сваливали туда усачей и солили. Сопревшая от солнца сомовина начинала гнить, за три версты дышать нечем, а рыбакам все нипочем. Зато без больших хлопот снимали отстоявшийся сверху жир черпаками и сливали его в козьи шкуры. Шел он на смазку оружия и на светильники. Покупали его туркмены да проезжие хивинские и бухарские люди. А красную рыбу раз в месяц большими партиями отправляли в Астрахань, где ее перехватывали расторопные перекупщики.
Все это хорошо знал старый Тишка. Когда-то частым был здесь гостем. Он и подговорил атамана зайти сюда и раздобыть большую лодку или расшивку. Тесно было казакам в двух лодках. Да еще одну, самую малую, оставили с больными сотоварищами на Чучиной ватаге.
К тому же, чтоб добраться до Турхменского кряжа, нужен был лоцман. Хоть и знал старый Тишка эти места, но не бывал на взморье лет пять. А черни приморские очень переменчивы. То новую косу наметет у острова морская волна, то какой-нибудь проток выкинет в море песчаную россыпь.
Вскоре потянуло рыбьей гнилью, показалась над камышами крытая дранью крыша. Еще немного, и стали видны сгрудившиеся у отмели лодки и серый низкий сарай на сваях. Заметайлов велел казакам повернуть к расшиве, стоявшей на якоре саженях в сорока от берега.
— Куда это мы? — удивился Петруха, когда увидел, что гребцы отворачивают от берега.
— Закудакал, — недовольно проворчал Тишка. — Нельзя спросить по-людски: далеко ль, мол, пойдем? А то: куда, куда? На кудыкину гору.
Казаки заулыбались. Они знали, что старик всегда любил осечь, одернуть Петруху, и всегда Петруха попадал у него впросак. Но Петруха не обижался, он лишь сводил на переносье белесые брови и, отводя взгляд, прятал хитрую усмешку.
Лодки с двух сторон подошли к расшиве. Работные люди только глаза таращили, когда увидели на палубе казаков с ружьями и пистолями.
— Мир на стану! — Атаман поклонился и снял шапку.
— Слава богу, — ответили мужики.
— Есть тут лоцман? — спросил Заметайлов сбившихся в кучу ловцов.
— Есть, Игнат Рыбаков, лоцман первейший, — робко произнес кто-то и указал на низенького, плотного и гладкого, как колобок, мужика. Высокий войлочный колпак был у лоцмана надвинут на левое ухо, а рваный полушубок распахнут на груди, как дорогой кафтан. На ногах высокие, до колен, шерстяные чулки и поршни[11] из кабаньей кожи.
Заметайлов подошел к лоцману вплотную и положил ему руку на плечо:
— Ты уж, Игнат, выручи нас, доведи до Турхменского кряжа, а мы в долгу не останемся.
Лоцман сдвинул колпак на правое ухо и, наморщив курносый облупившийся нос, с расстановкой сказал:
— И рад бы я, мил человек, удовольствовать вас, но по поручной записи значусь в наймах у купца Попова. Завтра расшиву загрузим и тронемся в Астрахань. Да боюсь, не дойдем, течет расшива-то.
— Купчишка обождет, — коротко бросил Заметайлов.
И была в этих двух словах такая властная сила, что лоцман, немало повидавший на своем веку, вздернул одну бровь, оглядел работных людей и подчеркнуто твердо произнес:
— Как прикажете, батюшка.
Ночью казаки отдыхали на берегу у ватажников. Ловцы угощали прибывших наваристой ухой из красной рыбы. Для казаков распластали на берегу живого осетра, вынули икру, протерли с солью сквозь сито и еще теплую поставили в деревянной чашке перед атаманом.
— Еда у вас царская, да житье собачье, — заметил атаман, оглядывая землянку, почти вросшую в землю, с обвалившейся крышей. От жиротопных котлов тянуло смрадным духом давно застоявшегося рыбьего жира.
Под ногами хлюпал вонючий тузлук[12]. Руки многих рыбаков кровоточили от язв, на желтых осунувшихся лицах при свете костра лихорадочно мерцали глаза.
— Жизнь-то она наша и вправду хуже собачьей, — сказал пожилой рыбак, зябко кутаясь в суконный драный армяк, — целый день то в тяге неводной, то у посольных чанов. Бахилы все истрепались, воду пропускают. Почитай, весь день ноги в мокрости. Вот тело и корежит… В прошлый месяц больше десяти человек померло… Ладно бы одна беда, а то и комар есть.
— Так чего не уйдете? — спросил атаман, хотя и догадывался, что заставляет их держаться этих пустынных мест.
