В это время вошел унтер-офицер. Зинкевич поднялся, и они стали о чем-то говорить шепотом. Однако, что же это? – Я даже не поверил сначала своим глазам. Отставив ногу и заложив одну руку в карман, а другой держась за пояс, унтер беседовал с офицером, как равный с равным. Даже, пожалуй, офицер был скромнее, он меньше жестикулировал. Я встал и подошел поближе. Унтер смерил меня с головы до ног и заспорил с Зинкевичем. Он доказывал офицеру, что наряд телеграфистов мал. Солдаты устали и не имеют свободного времени. Нужно просить командира увеличить команду.
– A что это за команда? – спросил я.
– Да железнодорожные телеграфисты и телефонисты бастовали, многие рассчитаны и уволены со службы и их временно пополнили нашими, – ответил Зинкевич.
– Что у вас тут серьезные беспорядки были?
– Да, забастовки были, недовольство… Даже столкновения. Но все больше раздуто властями. Между прочим, пострадали и мы.
– Как пострадали?
– Да так. На сапер наговорили небылиц, обвинили их в желании устроить восстание. Ночью окружили наш батальон пехотой и отобрали винтовки. Теперь мы безоружные.
– Отобрали винтовки? – с ужасом прошептал я.
– Провокация, – сказал Белков. – Чистейшая провокация. Никакого заговора и не было. Просто это работа шпиков и жандармерии. Отобрали винтовки, по списку арестовали человек 80 сапер. Учинили разгром и довольны. Подлейшая история!
– Когда же все это случилось?
– Вскоре, как вышли в лагери. По Александрополю пошли прокламации, а пехота заявила, будто саперы их распространяют. Пехота и подстроила всю эту штуку. Ей нужно было отвести подозрения от себя.
– Так точно, это все пехотские дела, это ихняя провокация, – вмешался в разговор унтер.
– Если все саперы такие, как ты, унтер-офицер, то не думаю, чтобы была провокация, – сказал я, в упор глядя на сапера.
Глаза у унтера забегали. Он посмотрел на Зинкевича и Белкова. Те тоже как-то замялись. Он решил, что сдаваться не следует, и не переменил позы, чего я уже напряженно ждал. Он все же медленно вынул руку из кармана, но все еще продолжал стоять, отставив ногу и держась за пояс. Видя, что происходят какие-то недоразумения и удивляясь поведению сапера и офицеров, я решил, что молодежь стесняется сделать замечание саперу. – Боятся! – мелькнуло у меня в голове, вот и распустили.
– Что же ты? Не понимаешь, чего я хочу? – спросил я сапера.
– Никак нет! – ответил тот, не добавляя титула.
– Я хочу, чтобы ты стал смирно, когда разговариваешь с офицером! – грозно возвысил я голос. – Распустился, сволочь! Морду набью! – заорал я. Того так и подкинуло. Моментально стал смирно и растерянно посмотрел на меня, не решаясь даже перевести глаза на своих офицеров.
– Виноват, ваше благородие! – сказал он уже совершенно по-настоящему.
– То-то и вижу, что виноват. Не умеешь разговаривать, забыл дисциплину… Рапорт на тебя подавать, что ли… Пошел вон!
Раз, два – повернулся сапер и исчез.
– Напрасно вы так… – нерешительно, но хмуро начал Зинкевич. Белков смутился и отошел в сторону. – Мы уже так не обращаемся с солдатами. Теперь времена другие.
– Оттого и винтовки отобрали, что обращаетесь мягко. Я не привык к этому, не привык, чтобы солдат распускали.
– Ваш поступок может вызвать конфликт… недовольство сапер.
– Чем скорее возникнет этот конфликт, тем лучше, по крайней мере скорей до истины доберемся, отчего винтовки отобрали. Солдат должен быть солдатом, и я не допущу хамства и неисполнения дисциплины.
Тут только я заметил, что за дверью стоял Кононов. Третий молодой офицер, который возвратился уже из города.
Принесли обед. Денщики поставили судки на стол. Ни скатерти, ни салфеток.
– Что на обед? – спросил я Матушкина.
– Борщ и мясо с котла.
– Мы едим солдатскую пищу, – многозначительно и мягко сказал Белков.
– И разлюбезное дело. Слетай-ка, Матушкин, на вокзал и купи водки, да достань огурцов.
– Слушаюсь! – И мой Матушкин исчез.
– Вы пьете водку? – спросил Зинкевич.
– Пью, и очень охотно.
– Мы не пьем… Вообще водка не полезна здоровью и приносит много вреда репутации офицеров. Повсюду говорят, что офицеры пьют и скандалят.
– Дураки говорят, и дураки слушают, – отрезал я. – Те, кто так говорят, еще больше пьют-то. Брехня все… Пьют все, и профессора, и студенты, и рабочие… А я в угоду им должен невинность соблюдать. Плевать я хотел на них на всех!
Борщ подали такой горячий, что невозможно было есть. Наконец, Матушкин принес водку. Я предложил присутствующим офицерам. Все отказались. Я выпил рюмку, закусил огурцом. Выпил и под борщ, и под мясо и чувствовал себя хорошо. Только очень уж жарко было. Такая потрясающая жарища, что я не решился выпить четвертую рюмку водки. Пообедав, Зинкевич и Белков сели дочитывать Эрфуртскую программу.
– А вы не читали этого? – спросили они меня, показывая на заголовок.
– Нет, не читал.
– Замечательная вещь! – сказал Белков. – Прочтите.
– А о чем там говорится?
– Прочтите и узнаете, разве такую серьезную вещь можно рассказать в двух словах?
