Отправились в Войсковую Канцелярию к Луковкину и Мартынову:
— Что вы с нами делаете?..
Мартынов в ответ:
— Ничего, братцы, не знаю, сам удивляюсь.
Луковкин стал рассуждать. Его спросили:
— С твоего ведома тот указ?
— Нет, — отказался, — ничего не знаю…
— Ну, не знаешь, так сиди.
Вернулись к Иловайскому. Тот сам вышел, стал просить:
— Ребята, как бы хуже не было. Возвращайтесь в полки. А я сам поеду в Петербург к самой царице, буду просить, чтоб переселяли по обычаю, по жребию.
— Нечего туда-сюда мотаться, — отвечали ему. — Там все равно правды нет. Без резону не езди, и мы тебя не пустим. А назад на линию не поедем, хоть сейчас нас всех велите побить.
— Чего ж вы хотите?
— Дай нам «билеты», что мы отслужили и по домам отпущены.
— Согласен, — взмахнул рукой Иловайский.
— Ордера о том в станицы разошли, что мы не беглые, а со службы идем.
— Согласен…
— Давно бы так!
Прибывшие понемногу успокоились. Порешили:
— Пишите билеты и ордера, завтра мы за ними зайдем, заодно знамена сдадим.
Едва бунтующие ушли, Иловайский собрал Гражданское правительство, послал за Мартыновым, за Луковкиным:
— Ну, что делать будем?
Мартынов руками развел:
— Гудович вытворяет. На святое замахивается…
— Вот-вот. А с нас спросят, — поддержал его Луковкин.
Старшина вся была недовольна: как же жить, как хозяйствовать, когда солдатский — не свой, не казачий — генерал, не спросясь Войсковой Канцелярии, такие вещи делает? И служилых, и семьи их, как скотину, с места на место гоняет?
— Заступиться бы надо за казаков…
— Заступись, а тебя потянут, как Ефремова!..
— А тут, Алексей Иванович, куда ни кинь, — увещевал дьяк. — Всё равно крайними мы окажемся. Езжай сразу к царице, не дай Бог, опередят…
— Верно, а Гудовичу напиши, что против власти поползновений нет, а искали только твоей головы, но успокоились.
Мелентьев утирал разбитое в кровь лицо:
— Нечего, нечего… — говорил злобно. — Это бунт. У меня бумаги отобрали.
— Ладно, сиди…
— Надо бы, чтоб они свою бумагу составили, а ты с ней к самой царице поезжай, и еще — свой подробный рапорт, — поучал Мартынов.
На другой день двести казаков вновь приплыли в Черкасск на семи лодках и привезли знамена.
— Готовы ордера в станицы?
— Ты нам наши бумаги верни…
Белогорохов кивнул сопровождавшим его казакам. Те достали из-за пазухи отобранные у Мелентьева бумаги и положили их на стол перед атаманом. Иловайский, со своей стороны, дал знак дьяку, тот выложил кипу отпускных листов и пачку ордеров в станицы. Казаки пригляделись:
— Пусть Мартынов и Луковкин подпишут.
Подписали.
— Я еду в Санкт-Петербург, — сказал Иловайский. — Если есть какие жалобы, я передам.
Белогорохов переглянулся с товарищами.
— И пропишите особо, какие обиды вам на линии чинили.
— Уже прописали, — подтвердили казаки.
— Может, там что-нибудь не так, надо б заранее глянуть и исправить, — посоветовал Мартынов.
— Поправлять — дело не наше, — вмешался Луковкин, — пусть остается по-простому.
Белогорохов, помешкав, вынул и передал Иловайскому грамоту. Тот, не рассматривая, передал ее дьякам:
— Отправляйтесь по домам. Буду за вас просить царицу…
— Главное, чтоб переселений не было… — перебили его.
— Буду и об этом просить…
Сдав знамена и разобрав бумаги, казаки разъехались по домам. Иловайский направился в столицу, оставив вместо себя наказным Мартынова: «Ты у меня не отсидишься!..» С собой повез казачьи жалобы.
Сохранилось описание Белогорохова: «Лицом и корпусом сух, собою рус, борода русая же, невеликая, глаза серые». И сохранились до сих пор «парсуны», парадные портреты донской старшины. Вот они — как один, гладкие, пузатые, одетые, подстриженные и побритые по-польски. Сравнить их с Белогороховым — совсем разные люди.
Дальше — по обычаю. Прощенных и распущенных по домам стали по одному забирать. Первого зачинщика, Никиту Белогорохова, взяли по дороге в Петербург, ехал он туда правды искать. Но подручный его, Фока Сухоруков, продолжал Дон смущать, ушел с полутора сотнями на «верх», и читали они книгу святого Кириллы, что в половине восьмой тысячи[79] опустеет Дон на семь лет и будет тогда конец веку. Князь Щербатов, сидевший в крепости Дмитрия Ростовского, стал слать Мартынову запросы, известно ли ему, наказному атаману, что Дон шатается. Мартынов не стал ждать. Рука у него была твердая. Послал он Захара Сычева пресечь шатания, пока Войско не дрогнуло и не стали его русские усмирять.
Сычев набрал черкасских ребят, поскакали на Усть-Куртлак, где «развратник Сухоруков» обретался.
Съехались. Стал их Сычев просить по-хорошему и, уговаривая, неосторожно въехал в толпу, и там ему дали с размаху пистолетным дулом в лицо. Сычев, ослепленный ударом и окровавленный, упал, но очнулся и, стоя «на ракушках» (на карачках), Уговаривал ради Христа казаков не бунтовать, чтоб все великое Войско не пострадало.
Пока возмутители раздумывали, их повязали. Пятеры заводчиков отправили в столицу, где их всех судили, а потом привезли на Дон, чтоб в крепости Дмитрия Ростовского показательно выпороть. Все это дело растянулось надолго, и нашего главного героя уже не затрагивало…
