Андрей отправился к Никифору Лисьих, с которым последнее время подружился.
— Что-то надо делать, Никифор. Худо живется людям. Может, начальство не знает, как обижают нас уставщики и надзиратели?
— Как не знает! С ведома управителя и декуются над нами. Меня за пустое слово выпороли при конторе. А кому я согрубил?
— Нет, надо что-то делать?
— Слезницу писать?
— От слезницы толку не будет, а вот с глазу на глаз поговорить с управителем…
Никифор ничего не ответил, надел шапку и азям.
— Пойдем, хоть подышим.
У церковной ограды толпились приписные к заводу крестьяне. Они толковали меж собой.
— Время пахать…
— Да, теперь день год кормит.
— Уезжать надо. Мы не собирались так долго работать.
— Начальство нас обмануло.
— Кабы кто грамотный… Сходить бы к управителю. Может, отпустит.
Андрей толкнул Никифора в бок.
— Чуешь?
— Чую.
На другой день в поддоменнике, когда мастеровые стояли возле печи, дожидаясь плавки, Никифор сказал Андрею:
— Слышь, ночью-то пятеро приписных утекли на конях с завода.
— Толково сделали, — отозвался тот. — Жаль, что не все. Пускай начальство слово держит. За людей нас не считают.
— Начальству о нас заботы нет, хоть помри на работе.
— Тихо! — прикрикнул на обоих Петрович. — Глядите-ка, Перша-то слушал, слушал да и пошел… Куда он?
Один из работных выглянул в раскрытые настежь ворота.
— К конторе идет.
— Ну, ребята, спасайте шкуры, — сказал Петрович. — За язык спина ответит, мягче брюха сделают.
Парни приуныли.
— Что делать, Андрюха? — спросил Никифор. — Попали мы в петлю.
— Пойдем к Савватьке. Он поможет. Уйти с завода надо как можно скорее…
Савватьку они застали за работой: рыбак смолил лодку, посвистывая и напевая песню.
— Помогай бог!
— Здорово, коли не шутишь. Садитесь на приступок. В избу не зову, необиходно у меня.
Изба у Савватьки покосилась, крыша прогнулась, а затянутые бычьим пузырем окна походили на бельма.
— Мы к тебе, Савватий, по делу. Выручай из беды. Надо спасаться, пока не поздно. Заводское начальство не сегодня, завтра доберется до нас. Увези к деду Мирону.
— Не могу, милок. Погляди, какая ростепель!
Андрей оглянулся вокруг: действительно, о поездке куда-нибудь нечего было и думать. Дорога походила на сплошное болото. В лесу еще лежал снег.
— Так не выручишь?
— Как не выручу, ячменна кладь! Провожу вас в свою землянку на Каме, там дождетесь ледохода. Лодка у меня есть — садись и плыви, куда хошь.
Последний час коротал беглый писец Андрей Плотников в Чермозе. Власьевна уже знала о его намерении и готовила ужин.
— Мне и есть-то неохота, — говорил Андрей, — скорей бы Никифор пришел.
— Как перед дорогой не поесть, Андрюшенька. Что-то с тобой станется? Выбирай себе товарищей добрых, а с лихими людьми не связывайся.
— Для меня, Власьевна, самый лихой человек — это заводской начальник да полицейский служитель.
— Оно и верно. Сама начальство не люблю. А все-таки сидишь тихо, так и начальство не тронет.
Андрей хотел ответить, что ничего не боится, но в ставень постучали. Это был Никифор.
— Готов?
— Готов.
— Садитесь, поешьте, — упрашивала Власьевна, но приятели отказались: хотелось скорее уйти от опасности.
Сердечно простился Андрей со своей хозяйкой, благодаря ее за все заботы о нем. Домна Власьевна прослезилась:
— Как родного сына, тебя провожаю. Так весь век и расстаюсь с дорогими сердцу: в молодости мужа похоронила, потом друг милый в разбойники ушел, а теперь и с тобой прощаюсь. Береги себя, Андрюшенька, не ввязывайся в худые-то дела.
Ночь была звездная. Тихо, тихо журчали ручьи. Черные тени от деревьев и домов падали на землю, не успевшую еще застыть. Лес маняще темнел вдали.
Савватька ждал их уже во всей амуниции, с дорожной сумой, с топором за поясом у ворот своей усадьбы, от которых остались одни вереи (притворы ушли на истоплю).
— Где вы запропали, ячменна кладь?
— Не сердись, Савватий! Пошли.
Земля начала подстывать, идти становилось все легче и легче.
Андрей с Никифором поселились в землянке на крутом берегу Камы.
Неласковая северная весна улыбалась все чаще. Уже зазеленела трава на угорах. Лес звенел от птичьего гама.
Солнце играло в голубой вышине, только ветер с севера, с далекой колвинской и вишерской пармы дышал холодом, да в разлогах под сенью островерхих елей еще лежал белыми плешинами нерастаявший снег.
Лед на Каме тронулся ночью. Андрей, проснувшийся от шума, разбудил Никифора. Тот поднялся недовольный, почесываясь.
— Чего ты?
— Да погляди, красота-то какая!
Андрей стоял на берегу и не мог оторвать взгляда от быстро несущихся льдин. Они со скрежетом задевали одна о другую. Вода под ними шипела и пенилась. Кама словно срывала с себя оковы. Все шире и шире становились разводья. Они блестели в лучах полного месяца. А льдины плыли и плыли…
Всю ночь и весь день плыли они.
Вскоре Кама очистилась от льда.
— Ну, Никифор, скоро и мы с тобой поплывем.
— Я к себе в Ильинское. Тятька с мамкой, поди, глаза обо мне проплакали.
— Берегись, больше суток тебе там жить нельзя. Поймают — засекут. Укажу я тебе надежную пристань.
И Андрей рассказал, как отыскать землянку дедушки Мирона.
