Играет Чусовая. Мутная вода бурлит и пенится у крутояров, зажатая между скал, как между двух каменных стен, и вдруг вырывается на широкий плес, на луговой простор, разливаясь далеко и привольно. И снова, извиваясь, уходит то вправо, то влево, и опять то справа, то слева поднимаются серые неприступные утесы, с черной гривой леса, и тень от них сумрачно падает на волны. Издали слышится, как ревут волны, взбегая на камни, и, разбившись в брызги и пену, падают, чтобы снова набрать силу и с бешеным ревом броситься на приступ.
Андрея и Блоху поставили к носовым веслам. Работа тяжелая, некогда любоваться Чусовой. Только, знай, слушай команду лоцмана. Плывут они на передней барке. Здесь отобраны самые опытные сплавщики, самые сильные. Блоху было забраковали, но он все-таки сумел заверить:
— Вы не глядите, что я тощий. Сила-то ведь не в мясе, а в костях, да и не первый год на сплаве. Не бракуйте меня, каяться будете, что не взяли.
Караванный, свиреповидный, мордастый, заржал на весь плес:
— Ну, ино, будь по-твоему. Возьму, а уж там сам на себя пеняй.
Несмотря на тяжесть работы, Андрей отдыхал душой. Мускулы наливались железом, все тело становилось упругим и сильным. Эта дикая горная река, грозно катившая свои мутные волны и готовая бросить барку на утес, как щепку, приводила его в радостное волнение. Ему нравилась эта неукротимая сила, бушевавшая без конца и края в каменных теснинах.
Барка, груженная штыковым железом, глубоко сидела в воде, яростная струя несла ее легко и быстро, как будто это была какая-нибудь утлая лодчонка. Караванный с беспокойством вглядывался в приближавшиеся утесы. Лоцман стоял рядом, насторожившийся и суровый.
— Как бы нам Разбойник благополучно миновать.
Впереди виднелась каменная громада. Еще издали слышался гул воды. Он становился все сильнее и сильнее, наконец перешел в сплошной оглушительный рев.
Андрей, налегая всей грудью на весло, видел, как стоявший против него Блоха посерел от страха.
— Господи, спаси! Пресвятая владычица… Ты, мать твою, чего зубы скалишь? — вдруг осердился он на Андрея.
— Наддай, соколики! — кричал лоцман.
— По чарке водки на рыло! — орал караванный, стараясь перекричать рев воды.
Сплавщики работали поносными изо всех сил. Все понимали, что решается судьба каждого из них, что через несколько минут все может быть кончено: барка ударится о скалу, в бурлящей пене закружатся люди, доски, куски железа. Все почувствовали близкую гибель.
Черной тенью пронесся остроребрый утес Разбойник, и люди вздохнули полной грудью. Иные, сняв шапки, крестились. Караванный распорядился выдать всем водки. За передней баркой благополучно миновали страшное место вторая и третья. Весь караван выплыл на стрежень. Солнце выглянуло из-за туч, брызнуло на волны, на просмоленные борта коломенки, на усталые, но радостные лица сплавщиков. Выпив по чарке, люди совсем повеселели.
— По Каме плыть — одна любота, не то что здесь.
— Хватишь еще горького до слез.
— Да все не так, как на Чусовой.
— Эх, хоть бы в деревню отпустили!
— Думаешь, не отпустят?
— Еще путину заставят ломать, а там на завод пошлют.
«Ну, мы-то здесь не останемся», — подумал Андрей. Они с Блохой решили уйти в Лаишеве совсем.
…Ранним утром показались из-за мыса городские колокольни, а вскоре стало видать и флаги на мачтах. Барки стояли у причалов, и было уже их немало. Различались караваны по цвету раскраски носов.
— Гляди, робя, черноносые, наши ревдинские!
— А эти с зеленым?
— Не знаю, кажись, турчаниновские.
— Вон уткинские красноносые подплывают.
Ширяевские барки плыли с желтыми носами.
Несмотря на ранний час, на берегу работа кипела вовсю. По сходням катили тачки с чугуном и железом, со слитками меди. Возле складов ржали лошади, здесь шла разгрузка, железо везли гужом.
Стали причаливать и шайтанские. Караванного окружили бурлаки.
— Ваше степенство, нельзя ли хоть в город сбегать, поесть, попить?
— Денег бы получить с вашей милости.
— Дай вам деньги — сбежите.
— Не сбежим, ваша милость. Ублаготвори.
— Не дам денег — вот и весь сказ… Становись на разгрузку!
— Кляп тебе в глотку, вонючий боров, — вполголоса сказал Блоха.
Когда кинули сходни, он и Андрей первыми сбежали на берег.
— Куда, куда? — кричал караванный, но приятелей и след простыл.
Блоха и Андрей шагали по песчаным улицам Лаишева прямо в сердце «железного города» — на базарную площадь. Оттуда уже доносился многоголосый шум. Город праздновал прибытие первых весенних караванов.
Дома и домишки тонули в белой кипени садов. По всей улице тянуло горьковато-сладким ароматом черемухи. Вспомнилось Андрею детство, и стало грустно. Как птенец, выпавший из родного гнезда, скитался он по рудникам и заводам, одинокий, никому не нужный, без семьи, без пристанища, без настоящей по сердцу работы.
— Что же теперь будем делать, Блоха? — спросил он товарища.
— Были бы руки — дело найдется, — философски заметил тот. — Сперва надо поесть.
