Первая лодка ринулась вниз по течению, вторая стала поворачивать к берегу. Раздался новый залп. Ядро попало в борт. Лодка начала тонуть. Люди барахтались в воде. Солдаты стреляли в них, били веслами по головам.
Андрей в бессильной злобе метался по берегу. С оставшимися в живых он решил защищаться до конца.
Солдаты причалили и повыскакивали из лодки. Они привинчивали к ружьям штыки. Предстоял бой — неравный, смертный. С барки снова хлестнула картечь. Косая Пешня упал. Блоха ойкнул и схватился за грудь. Четверо оставались невредимы: сам атаман, Трехпалый, Чиж и Шкворень. А солдаты уже лезли на угор.
Путь к пещере был отрезан. Пришлось принимать бой на угоре — сзади лес, впереди река. Разбойники, прячась за камнями, стреляли в солдат из ружей и пистолетов. Раненый Блоха заряжал те и другие.
Один из солдат был убит. Оставалось еще девять человек. Сержант, командовавший ими, подняв пистолет, кричал:
— Помни присягу, ребятушки! Поспешайте, заберем злодеев в полон! Эй, вы, окаянные! Кидайте оружие!
«Да ведь это Ванюшка Некрасов!» — узнал атаман усольского приятеля-протоколиста.
— Ванюшка! Это я, Андрей Плотников.
Сержант молча начал целиться в него. Расстояние было не больше двадцати шагов. Андрей вышел из-за прикрытия.
— Стреляй! Стреляй в старого друга, сволочь!
Раздался выстрел, пуля свистнула возле уха.
— Худо же тебя учили, Ваня, воинскому артикулу.
Атаман взвел курок и выстрелил старому приятелю в лицо. Тот зашатался и упал. Солдаты, потеряв командира, стали пятиться к лодке.
— Наша взяла! — кричал Трехпалый.
— Обожди радоваться, — предупредил Блоха. — Вон еще едут.
И верно: еще одна лодка с десятью солдатами направилась к берегу. Несколько человек с нее навели мушкеты. Раздался залп, и Шкворень, хватая руками воздух, свалился под откос.
Находившиеся на берегу солдаты снова пошли в наступление.
— Что делать, атаман? — спросил Чиж. — Не устоять нам.
— Отходить надо, ребята, — посоветовал Блоха. — Тут я все тропки знаю. Как-нибудь доберемся до Уткинской пристани, а там на Сылву, на Каму.
Атаман согласился. В тяжелый и долгий путь по лесным буеракам тронулись они, пробираясь сквозь чащобу, через мочежины и гари, переправляясь через лесные топи и таежные речки. Колючие лапы елей хлестали их лица, не давали покоя комары.
Блоха с трудом передвигал ноги. Рана загноилась. Однажды на привале он расстегнул ворот рубахи, и Андрей с содроганием увидел у него на груди черные пятна.
— Умру я, братцы. Оставьте меня здесь. Я вам помеха.
Никогда Андрей не испытывал такой жалости и душевной боли за другого, как сейчас.
— Не оставим. Понесем на носилках.
Тут же сделали носилки и понесли Блоху, сменяясь по очереди.
Умирающий слабо стонал, качаясь в такт шагам, наконец, попросил остановиться. Его положили под густой пихтой, чтобы не мочило дождем.
— Прощайте, — сказал тихо Блоха. — Не смерти боюсь, жалко, что жизни настоящей не видел…
Со слезами на глазах Андрей держал в своей руке его холодеющую руку. Из груди друга с хрипом вырывалось короткое дыхание. Трудно, мучительно умирал старый бродяга.
— Блоха, родной ты мой! Скажи хоть слово.
Умирающий остановил на нем потухающий взгляд.
У него началась предсмертная икота.
Зарыли его тут же под разлапистой пихтой.
Возле Уткинской пристани повстречали Юлу, изнуренного, оборванного, еле державшегося на ногах. Он рассказал о том, что во время боя двое были убиты картечью враз, а Заячья Губа, Чебак и двое рудничных попались в Кыну полицейским служителям.
— Я таки успел убежать.
— Востер ты на ноги, — хмуро сказал атаман, — Товарищей-то бросил? Я же тебя старшим поставил.
— Всяк за себя, — отворачивая взгляд, отвечал Юла. — Так уж довелось.
— Ну, коли всяк за себя, так иди ты своей дорогой один, куда хочешь. Верно, ребята?
— Верно, — нехотя отвечали Чиж и Трехпалый.
С Утки направились они прямо на запад к берегам Камы. Андрей искал Матренин отряд. Однако сколько ни бродили товарищи по Прикамью, как ни выслеживали по укромным местам на берегах, нигде не нашли даже признака отряда.
— А на что нам Матрена? — злился Чиж.
— Дурак! Три человека или тридцать — это, по-твоему, одно и то же?
— Изнищали мы, изголодались, — ныл Трехпалый.
Над головами беглецов торжественно шумели темно-зеленою хвоей кедры. Их кроны были так густы, что в тени у корней было темно и пусто, даже зимой здесь не наметало снегу, а летом не росла трава.
В ближнюю деревню ходили за хлебом.
— Какого чомора! Надоело просить милостыню, — ворчал Чиж. — Надо силой брать. Этак мы с голоду подохнем.
— Возле Коринского завода клад зарыт, — вслух мечтал Трехпалый. — В Калиновом логу возле виловатой березы. Вот бы выкопать-то его! Не на один год хватило бы.
— Обождите, — отвечал атаман. — Надо только на Матренин след напасть, тогда мы спасены.
Ночью разбойники покинули своего атамана.
Слышу, вижу, моя радость,
Что другую любишь.
Со смятенной душой сидел Андрей на чурбане возле землянки деда Мирона. Светлые глаза деда смотрели строго. Он комкал свою ручьистую бороду и говорил:
