Хотя бы на опредленном этапе.
Но в то же самое время он четко давал понять, что Турция способна себя защитить от любого агрессора.
— Я, — говорил он, — не сторонник вовлечения нации в войну по любому поводу. Воевать следует только в силу жизненной необходимости. До тех пор, пока жизнь нации не в опасности, война — это убийство. Наша турецкая армия находится в прекрасном состоянии, но до совершенства она еще не дошла. Однако нет никаких сомнений, что мы достигнем того, что поднимем армию на еще более высокий уровень, соответствующий ее престижу. Наша армия — это несокрушимая гарантия неприкосновенности турецкой земли и конечного успеха усилий, которые мы настойчиво прилагаем для осуществления идеалов Турции…
Слушая Кемаля и видя возрождение страны, западные страны начинали вести себя с известной осторожностью против совсем еще недавно совершенно бесправной в их глазах Турции.
Да, теперь Кемаль мог пользоваться всеми удобствами жизни и наконец-то вздохнуть свободно, о чем он мечтал все эти годы.
Еще во время измирского процесса он сказал:
— Нам давно уже пора перестать волноваться и подозревать, мы должны стать спокойными…
Но, увы, желанного успокоения он так и не обрел.
— Дайте ему место султана, — много лет назад сказал о нем Энвер, — и он потребует себе место бога!
И был прав.
Даже получив место и султана, и бога, Кемаль, как, во всяком случае, утверждали близко знавшие его люди, так и не обрел душевного равновесия.
К его великому сожалению, расслабление для него отождествлялось с обильными возлияниями, несколькими пачками сигарет и неимоверным количеством кофе, нежели с действительным освобождением от всех тревог души и тела.
И, наверное, с этим уже ничего нельзя было поделать.
Напряженные до предела в течение стольких лет нервы требовали хоть какой-то нагрузки, и таковую ему могли дать только ракы, кофе и сигареты.
И все же он нашел себе занятие.
За своим обеденным столом, за которым каждый вечер собирались «привычные» джентльмены.
Он выпивал несколько рюмок ракы и наичнал предаваться воспоминаниям в стиле своей речи на съезде партии.
Но если молодое поколение было готово поверить прославленному на весь мир человеку на слово, то у многих свидетелей всего происходившего в эти годы в стране рассказы Кемаля вызвали весьма неоднозначные чувства.
Зачастую они вообще терялись в догадках, о чем шла речь.
А снова допущенный к столу хозяина Рефет часто прерывал «воспоминания» хозяина отчаянным:
— Не выдумывай, Кемаль!
Чем вызывал его вполне понятное неудовольствие.
Ничего удивительного в стремлении Кемаля представить историю и себя в выгодном ему свете не было.
Да и какой политик будет поступать иначе?
С политиками вообще происходят в этом отношении странные вещи, и зачастую они настолько заговариваются, что порою уже и сами не в силах отличить правду от вымысла.
Не являвшийся исключением из этого правила Кемаль создал свою собственную легенду, и до недавнего времени никто не осмеливался подвергнуть сомнению изложенные им версии происходивших в стране событий.
Что же касается других участников всех этих событий, то только один Карабекир осмелился явить свету свои мемуары при жизни Ататюрка и пролить свет на все рассказанное им.
Ознакомившись с творением своего бывшего соратника, Кемаль ничего хорошего для себя в нем не увидел.
И как вспоминали близкие к нему люди, чуть ли не после каждой строчки он яростно восклицал:
— Какая чушь!
10 апреля 1928 года Национальное собрание внесло исторические поправки в конституцию, в результате которых ислам перестал считаться государственной религией.
Было принято решение в официальных присягах больше не упоминать Аллаха и утвержден принцип свободы вероисповедания.
Так церковь была отделена от государаства.
В этой связи надо заметить, что ислам был обречен, даже если бы он и не был орудием политики.
Как было обречено на гонение православие в России.
И дело было не в «опиуме для народа» (марксимзм в этом смысле мало чем отличался от христианства с его тоже никому неведомым светлым будущем), а в том, что в стране не могло быть двух религий.
Так, в России на смену Богу-отцу пришел Маркс, место Бога-сына занял Ленин, а Святой дух был вытеснен диалектическим материализмом.
Святые мощи заняли свое место на Красной площади, а вместо закона Божьего стали изучать научный коммунизм и прочие утопические учения.
То же самое происходило и Турции.
Как и в советской России, формирование государственной идеологии с приходом к власти кемалистов началось с крутого поворота к светскости и к отрицанию религии как идеологической составляющей для новой власти.
Понятно, что на место старой религии должна была придти религия новая, светская.
И она пришла в форме турецкого национализма, заявившего о себе ещё при младотурках.
Что же касается самого Ататюрка, то он уже тогда задумывался над совсем другими измерениями.
