— А это мне может объяснить такой человек, как вы, мистер Таггарт.
— В мире нет ничего важного.
Девушка недоверчиво посмотрела на него:
— И это говорите мне вы, Джеймс Таггарт, да еще в такой день?!
— Я чувствую себя прескверно, если это тебе интересно. Мне еще никогда в жизни не было так плохо.
Он с удивлением заметил, что девушка пристально вглядывается в его лицо — с таким беспокойством и заботой, какой никто не проявлял к нему раньше.
— Вы страшно устали, мистер Таггарт. Пошлите-ка их всех к черту, — сказала она серьезным тоном.
— Кого?
— Всех, кто изводит и мучает вас. Это несправедливо.
— Что?
— То, что вам сейчас так плохо. Вам пришлось очень трудно, но вы всем утерли нос и сейчас должны радоваться и веселиться. Вы заслужили это.
— И как же, по-твоему, я должен веселиться?
— Ну, не знаю. Но я думала, у вас сегодня будет торжество, прием, где соберутся важные люди, будет много шампанского, и вам будут дарить подарки, такие как, например, ключи от города, одним словом, шикарная вечеринка, на которой вы прекрасно проведете время, вместо того чтобы бродить в одиночестве по городу и покупать дурацкие бумажные платочки.
— Кстати, дай мне эти платочки, пока ты о них совсем не забыла, — сказал Таггарт, протянув ей десять центов. — А что касается шикарного приема, тебе не приходило в голову, что у меня может возникнуть желание никого не видеть сегодня вечером?
Девушка призадумалась.
— Нет, — сказала она, — не приходило. Но я понимаю, почему вы этого не хотите.
— Почему? — Это был вопрос, на который он сам не знал ответа.
— Потому что все они недостойны вас, мистер Таггарт, — просто сказала она. Это была не лесть, а констатация само собой разумеющегося.
— Ты действительно так думаешь?
— Я не очень-то люблю людей, мистер Таггарт. Во всяком случае большинство из них.
— Я тоже. Никого из них.
— Я думала, что такой человек, как вы… Вы не знаете, какими злыми и жестокими они могут быть, как они пытаются держать вас в узде и сесть вам на шею, если им позволить. Я думала, что великие люди должны отделаться от них и не кормить блох, но возможно, я ошибалась.
— Кормить блох? Что ты хочешь этим сказать?
— Ну, когда становится невмоготу, я всегда говорю себе, что должна выбиться туда, где всякая вшивость не будет допекать меня, как укусы блох, но похоже, везде все одинаково, только блохи, наверное, крупнее.
— Значительно крупнее.
Девушка немного помолчала, словно размышляя.
— Забавно, — грустно сказала она в ответ на какую-то свою мысль.
— Что забавно?
— Я когда-то читала книгу, в которой говорилось, что великие люди всегда несчастны, и чем они значительней — тем несчастней. Тогда это показалось мне нелепостью, но может быть, это правда.
— В большей степени, чем ты думаешь.
Девушка отвернулась. На ее лице отразилось беспокойство.
— Почему ты так переживаешь за великих людей? — спросил Таггарт. — Ты что, своего рода идолопоклонница, обожательница героев?
Она повернулась, посмотрела на него, и на ее оставшемся серьезным лице он увидел свет внутренней улыбки; это был самый красноречивый взгляд, который он когда-либо ловил на себе.
— Мистер Таггарт, чем же тогда восхищаться, кого уважать? — тихим, бесстрастным голосом ответила она.
Внезапно раздался скрипучий звук, не похожий ни на звонок, ни на гудок и продолжавший звучать с раздражающей настойчивостью.
Девушка вскинула голову, словно проснувшись от звона будильника.
— Пора закрываться, — вздохнув, с сожалением сказала она.
— Иди оденься, я подожду тебя на улице, — сказал Таггарт.
Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, словно из всего, что могло случиться с ней в жизни, это было нечто, о чем она не смела даже помышлять.
— Кроме шуток? — прошептала она.
— Кроме шуток.
Девушка повернулась и побежала к двери служебного помещения, забыв о прилавке, о своих обязанностях и о том, что, принимая приглашение мужчины, женщине следует сохранять хладнокровие.
Некоторое время Таггарт стоял и, прищурившись, смотрел ей вслед. Он не пытался определить природу того, что чувствует, — никогда не разбираться в своих эмоциях было единственным жизненным правилом, которого он строго придерживался. Он просто ощущал это чувство в своей душе — оно было приятным, и он больше ничего не хотел о нем знать. Но это чувство породила мысль, которую он не хотел высказывать. Он часто встречался с девушками из более низких слоев общества, с девушками, которые с неутомимым притворством демонстрировали глубокое уважение к нему и по весьма очевидным причинам буквально осыпали его грубой лестью. Они не нравились ему, но и не вызывали отвращения. Их общество забавляло его, и он держался с ними на равных, участвуя в игре, которую считал вполне естественной для обеих сторон. Эта девушка была совсем другой.
В голове у него все время вертелись невысказанные слова: «Черт возьми, эта дурочка не лукавит».
