Атлант расправил плечи полностью

О чем они думают сейчас, ревнители потребности и сострадания? — думала она. На что рассчитывают? Те, кто в свое время гундосил: «Я не хочу уничтожать богатых, я только хочу отнять у них избыток, чтобы помочь бедным, совсем немного, они и не заметят!» Позднее они требовали: «Магнатов надо хорошенько прижать, ничего с ними не сделается, они награбили столько, что им хватит на три поколения». Затем они яростно ревели: «Почему мы должны голодать, когда у богачей запасов на целый год?» А теперь они уже вопят: «Почему мы должны умирать от голода, когда у некоторых запасов на целую неделю?» На что они рассчитывают? — спрашивала себя Дэгни.

— Ты должна что-нибудь сделать! — завопил Джеймс Таггарт.

Она резко повернулась к нему:

— Я?

— Это твое дело, твоя обязанность, твой долг!

— Что именно?

— Действовать… что-то делать.

— Что именно?

— Откуда я знаю? Это по твоей части. Ты деловой человек.

Она взглянула на него. Последнее его утверждение было до странности точным, но неуместным, почти бессмысленным. Она поднялась.

— Это все, Джим?

— Нет! Нет! Надо обсудить!

— Начинай.

— Но ты же ничего не сказала.

— Ты тоже.

— Но… я хочу сказать, надо решить практические задачи, которые… Например, что случилось с той партией рельсов, которую мы отправили в Питтсбург и которая там исчезла со склада?

— Каффи Мейгс украл их и продал.

— Ты можешь это доказать? — мгновенно ощетинился он.

— Разве заботами твоих друзей еще остались какие-то средства, методы, правила и орудия доказательства?

— Тогда нечего и заявлять, все это только предположения, а нужно иметь дело с фактами. Мы должны оперировать фактами сегодняшнего дня… Я хочу сказать, надо быть реалистами и найти практические средства защиты наших поставок в существующих условиях, исходя из реальных фактов, а не предположений, которые…

Она рассмеялась. Вот форма, которую принимает бесформенное, подумала она, вот метод его аморфного сознания: он хочет, чтобы она защитила его от Каффи Мейгса, как будто того и не существовало, бороться со злом, не признавая его реальности, одолеть его, не мешая ему играть в свои игры.

— Что это тебя так развеселило? — сердито буркнул он.

— Ты знаешь что.

— Не пойму, что с тобой! Не пойму, что с тобой произошло… за последние два месяца, после того как ты вернулась… С тобой стало невозможно работать!

— Отчего же, Джим? Последние два месяца я с тобой не спорю.

— Вот именно! — Он спохватился, но слишком поздно, она уже насмешливо улыбалась. — В общем, мне хотелось посовещаться, хотелось узнать, что ты думаешь о ситуации…

— Ты знаешь, что я о ней думаю.

— Но ты и слова не вымолвила!

— Все что надо я сказала три года назад. Я говорила тебе, куда приведет твой курс. Так и случилось.

— Ну, опять ты за свое! Какой прок от теоретизирования? Сейчас есть сейчас, а не три года назад. Мы имеем дело с настоящим, а не с прошлым. Может быть, дела обстояли бы иначе, если бы мы прислушались к твоему мнению, может быть, но дело в том, что оно не было принято во внимание, а теперь нам надо разобраться с тем, что есть, с реальностью нынешнего момента. С тем, что есть сегодня!

— Хорошо, разбирайся.

— Что ты сказала?

— Разбирайся с тем, что есть. Я буду просто выполнять твои распоряжения.

— Это нечестно! Мне нужно, чтобы ты высказала свое мнение…

— Тебе нужно, чтобы я тебя успокоила, Джим. Так вот — этого ты не получишь.

— Что ты говоришь?

— Я не стану помогать тебе притворяться, споря с тобой, притворяться, что реальность, о которой ты рассуждаешь, совсем не такова, как есть, что еще можно найти выход из положения и спасти свою шкуру, оставив все, как есть. Выхода нет.

— Ну, ты… — Взрыва не последовало, никакой вспышки гнева, прозвучало только легкое сомнение человека, стоящего на пороге отречения. — И что же, по-твоему, я должен сделать?

— Бросить все. — Он непонимающе смотрел на нее. — И ты, и все вы, и ваши друзья в Вашингтоне, и все глашатаи планирования, вашей философии людоедов, — бросьте все. Бросьте, уйдите с дороги и позвольте тем из нас, кто может, начать все сызнова, с нуля, с руин.

— Нет! — Странно, но взрыв наконец последовал; вопль человека, который скорее умрет, чем откажется от своей идеи. И это вопил человек, который всю жизнь чурался идей и действовал подобно преступнику, по логике момента.

Она спросила себя, понимала ли до сих пор истинную сущность преступника. Ей было интересно, какова природа верности идее отрицания идей.

— Нет! — Он продолжал кричать, но уже тише, голосом хриплым и более спокойным, переходя с тона страстного борца за идею на тон не терпящего возражений руководителя. — Это невозможно! Об этом не может быть и речи!

— Кто так сказал?

— Неважно. Это так. Почему ты вечно носишься с неосуществимыми идеями? Почему ты не принимаешь реальность такой, какая она есть, и не сделаешь что-то исходя из этого? Ты ведь реалист, деловой человек, как Нэт Таггарт, меняешь мир, производишь вещи; ты человек, способный добиться любой поставленной цели! Ты могла бы сейчас спасти нас, могла бы найти решение, выход… если бы захотела!

Она расхохоталась.