Тогда он посчитал эти слова предательством и оттолкнул этого человека, чтобы уйти служить людям, смотревшим на него сейчас. Так кто же оказался тогда предателем? — подумал он; он подумал об этом почти без эмоций, не имея права на эмоции, осознавая только торжественную и почтительную ясность. Кто принял решение дать людям, сидящим здесь, денег, чтобы они могли снять этот номер? Кем он пожертвовал и ради кого?
— Мистер Реардэн, — проскулил Лоусон, — в чем дело?
Он повернул голову, заметил, что Лоусон со страхом следит за ним, и догадался, что тот увидел на его лице.
— Мы не хотим отбирать у вас заводы! — кричал Мауч.
— Мы не хотим лишать вас вашей собственности, — вторил ему доктор Феррис. — Вы нас не понимаете!
— Начинаю понимать.
Еще год назад, подумал он, они, наверно, застрелили бы меня; два года назад они конфисковали бы мою собственность; поколения назад люди их типа могли позволить себе роскошь убивать и грабить, не считая нужным скрывать от себя и своих жертв, что их единственной целью является вполне материальный грабеж. Но их время ушло, ушли в прошлое и их жертвы, ушли раньше, чем обещало расписание истории, и им, бандитам, теперь оставалось только созерцать неприкрытую реальность собственных целей.
— Послушайте, ребята, — устало произнес он. — Я знаю, чего вы хотите. Вы хотите сожрать мои заводы и сохранить их одновременно. Все, что я хочу знать, заключается в следующем: что позволяет вам считать, что это возможно?
— Не понимаю, что вы хотите сказать, — оскорбленным тоном произнес Мауч. — Мы же сказали, что нам не нужны ваши заводы.
— Хорошо, скажу точнее. Вы хотите и сожрать, и сохранить меня одновременно. Как вы думаете это проделать?
— Не понимаю, как вы можете так говорить после того, как получили от нас все заверения, что мы считаем вас человеком, бесценным для страны, для сталелитейной промышленности, для…
— Я верю вам. Но это-то и создает еще бо́льшие трудности. Вы говорите, я бесценен для страны? Да что там, вы считаете меня бесценным даже для
Он видел на их лицах выражение «авось пронесет», особое выражение, которое казалось одновременно таинственным и обиженным, как будто — совершенно невероятно! — именно он скрывал от них какой-то секрет.
— Не понимаю, почему надо обязательно так пессимистично оценивать ситуацию, — мрачно изрек Мауч.
— Пессимистично? Вы что, действительно считаете меня способным продолжить дело при вашем плане?
— Но это только временно!
— Временных самоубийств не бывает.
— Но это только на время чрезвычайного положения! Только до тех пор, как все придет в порядок!
— И каким же образом все придет в порядок?
Ответа не последовало.
— Как, по-вашему, я буду давать сталь после того, как стану банкротом?
— Вы не станете банкротом. Вы всегда будете давать сталь, — безразличным тоном вступил в разговор доктор Феррис, не высказав ни порицания, ни одобрения, просто констатируя факт, как он мог бы сказать другому: ты всегда будешь лоботрясом. — Вам от этого никуда не деться. Это у вас в крови. Или, более научно, вы так устроены.
Реардэн сел; у него было такое чувство, словно он подбирал шифр к цифровому замку и при этих словах почувствовал — клик! — первая цифра встала на свое место.
— Главное как-нибудь пережить кризис, — сказал Мауч, — дать людям передышку, шанс подняться.
— А потом?
— Потом будет лучше.
— За счет чего?
Ответа не последовало.
— Кто же все улучшит?
— Господи, мистер Реардэн, люди же не стоят на месте! — вскричал Хэллоуэй. — Они что-то делают, растут, идут вперед.
— Какие люди?
Хэллоуэй сделал неопределенный жест:
— Просто люди.
— Какие люди? Люди, которым вы намерены скормить последние крохи «Реардэн стил», ничего не получив взамен? Люди, которые будут продолжать потреблять больше, чем производят?
— Условия изменятся.
— Кто их изменит?
Ответа не последовало.
