— Выпустите меня отсюда! — закричал какой-то молодой ассистент, закричал внезапно, ни к кому не обращаясь.
— Сиди на месте, — откликнулся мистер Томпсон. Казалось, звук собственного голоса вкупе с видом тотчас же безмолвно замершей фигуры ассистента, издавшего, впрочем, похожий на икоту стон, чрезвычайно ободрили мистера Томпсона и помогли ему вернуть привычный образ действительности. Его голова высунулась из плеч на дюйм выше.
— Кто допустил такое бе… — начал он, возвышая голос, но тут же замолчал: он ощутил чреватый опасностью панический страх загнанных в угол людей. — Ну, что скажете? — закончил он.
Ответа не последовало. Он подождал.
— Что же вы молчите? Скажите что-нибудь.
— Почему мы должны принимать это всерьез? — воскликнул Джеймс Таггарт, почти с угрозой приблизив лицо к мистеру Томпсону. — Почему? — Лицо Таггарта исказилось, черты расплылись. На верхней губе проступили усы из крупных капель пота.
— Умерь тон, — распорядился мистер Томпсон, но без уверенности и отступив назад.
— Мы не должны принимать это всерьез! — монотонно, на грани истерики гудел Таггарт. — Раньше ведь такого не случалось! За ним нет никого и ничего! Мы не должны принимать это всерьез!
— Успокойся, — уговаривал его мистер Томпсон.
— Но почему он так уверен в собственной правоте? Кто он такой, чтобы идти против всего мира? Против всего, что говорилось веками. Откуда ему-то знать? Кто вообще может испытывать в чем-нибудь уверенность? Никто не знает, что правильно! Вообще нет никакого «правильно»!
— Да заткнись ты! — взревел мистер Томпсон. — Что ты ноешь, как…
Его заглушил внезапно вырвавшийся из приемника военный марш, тот же, что звучал до этого, четыре часа назад, сопровождаемый шипением пластинки. Марш застал всех врасплох, и прошло несколько секунд, прежде чем они сообразили, в чем дело. Между тем бравурная музыка набирала силу в оторопелом молчании, издевательски неуместная, как веселье идиота. Очевидно, руководитель канала неукоснительно выполнял правило — ни секунды тишины в эфире.
— Прикажите выключить это! — взвился Висли Мауч. — Люди подумают, что мы одобрили эту речь.
— Идиот чертов! — закричал на него мистер Томпсон. — Ты что же, хочешь, чтобы люди думали наоборот?
Мауч тотчас умолк и впился глазами в мистера Томпсона, внимая ему, как ученик мастеру.
— Никаких изменений в программе вещания! — приказал мистер Томпсон. — Что планировали на этот час, то пусть и передают! Никаких комментариев, никаких объяснений. Распорядитесь продолжать, как будто ничего не случилось.
Сотрудники Чика Моррисона из Комитета по пропаганде и агитации бросились к телефонам передать указание.
— Заткните глотку комментаторам! Пусть не лезут со своими комментариями! Свяжитесь со всеми радиостанциями страны! Пусть публика гадает! И пусть не думают, что мы встревожены! Пусть им и в голову не приходит, что это что-то важное!
— Нет! — взвыл Юджин Лоусон. — Нет, нет и нет! Нельзя создавать у народа впечатление, что мы одобряем это выступление. Ужасно, просто ужасно! — В глазах у Лоусона не было слез, но голос предательски выдавал бессильную ярость, как у истеричного юнца.
— При чем тут одобрение? — огрызнулся мистер Томпсон.
— Но это же ужасно! Безнравственно! Эгоистично, бессердечно, жестоко! Более омерзительной речи я не слышал! После нее люди начнут требовать счастливой жизни!
— Да это всего лишь речь, — вмешался мистер Томпсон, но без уверенности в голосе.
— Мне кажется, — сказал Чик Моррисон, пытаясь помочь делу, — что люди высокой духовности — вы понимаете, о чем я, — так сказать, имеющие дар мистического ви́дения… — Он нерешительно помолчал, будто ожидая, что его грубо оборвут, но никто не пошевелился, поэтому его голос окреп: — Да, люди с даром мистического прозрения на это не поддадутся. В конце концов, логика — это еще не все.
— Рабочие на речь не клюнут, — сказал Тинки Хэллоуэй уже с большей надеждой. — Им он вроде ничего не обещал.
— И женщины не поддадутся, — заявила Матушка Чалмерс. — Полагаю, уже установлено, что женщин не проведешь на мякине насчет разума. Женщины способны тоньше чувствовать. На женщин можно рассчитывать.
— На ученых тоже можно рассчитывать, — сказал доктор Притчет. Все сгрудились вместе, всем захотелось высказаться, они будто нашли предмет, о котором могли судить уверенно. — У ученых хватает ума не верить в разум. Он не друг ученых.
— Ничей он не друг, — сказал Висли Мауч, к которому вернулась какая-то видимость уверенности, — кроме разве что крупных бизнесменов.
— Да нет же! — в ужасе закричал мистер Моуэн. — Нет же! Не надо сваливать на нас! Я запрещаю говорить такое!
— Какое?
— Что у бизнесменов есть какие-то друзья!
— Не будем ссориться из-за этой речи, — сказал доктор Феррис. — Она слишком заумна. Не по зубам простому человеку. Эффекта не будет. Народ ничего не поймет.
— Конечно, — с надеждой произнес Мауч, — именно так.
— Во-первых, — воодушевился доктор Феррис, — люди не умеют думать. Во-вторых, не хотят.
— А в-третьих, — подключился Фред Киннен, — им не нравится голодать. С этим что предлагаете делать?
