Рот Лилиан превратился в повернутый кверху уголками полумесяц, чуть напомнивший улыбку. Расстегнув металлический браслет, она уронила его на ладонь Дагни, взяв с нее алмазную полоску.
— Благодарю вас, мисс Таггерт, — сказала она.
Пальцы Дагни сомкнулись вокруг металла. Она ощущала только его и ничего больше.
Лилиан повернулась навстречу подошедшему к ней Риардену. Взяв бриллиантовый браслет из руки жены, он застегнул его на ее запястье, поднес ее руку к губам и поцеловал.
Он не смотрел на Дагни.
Лилиан рассмеялась — веселым, привлекательным и непринужденным смехом, сразу вернувшим всю комнату к нормальному настроению.
— Вы можете получить его назад, мисс Таггерт, когда передумаете, — проговорила она.
Дагни отвернулась. Она ощутила покой и свободу. Давление исчезло. Вместе с необходимостью немедленно уходить.
Она застегнула металлический браслет на запястье. Ей понравилось прикосновение тяжелой вещицы к коже. Необъяснимым образом она ощутила укол незнакомого ей прежде женского тщеславия: желания показываться на людях в этом необыкновенном украшении.
Откуда-то издалека доносились негодующие голоса:
— Самый оскорбительный поступок из всех, какие я видела… Какая злоба… Я рада, что Лилиан поставила ее на место… пусть себе тешится, если ей хочется выбросить на ветер несколько тысяч долларов….
Остаток вечера Риарден не отходил от жены.
Он участвовал в ее разговорах, он смеялся с ее друзьями, он вдруг превратился в преданного, внимательного, полного восхищения мужа.
Он пересекал комнату с полным бокалов подносом в руках, предназначенным для друзей Лилиан — никто еще не видел его в столь радушном расположении духа — когда Дагни приблизилась к нему.
Она остановилась и поглядела на него так, словно они находились вдвоем в его кабинете.
Она стояла в позе начальника, с высоко поднятой головой. Риарден посмотрел на нее сверху вниз. Открывшееся его взору тело ее — от кончиков пальцев до лица — было нагим, если не считать металлического браслета.
— Прости меня, Хэнк, — проговорила она, — но я не могла поступить иначе.
Глаза его оставались бесстрастными. И, тем не менее, она вдруг ощутила уверенность в том, что понимает его чувства, его желание дать ей пощечину.
— Это было излишне, — ответил он холодным тоном и проследовал дальше.
Было уже очень поздно, когда Риарден вошел в спальню жены. Та еще не спала. На столике возле кровати горела лампа.
Лилиан полулежала, подложив под спину подушки из бледно-зеленого полотна. Ночную пижаму из бледно-зеленого атласа она носила с безукоризненным совершенством манекена; ее глянцевитые складки казались переложенными оберточной бумагой. Свет из-под абажура цвета яблоневых лепестков ниспадал на столик, на котором лежала книга, стоял бокал с фруктовым соком, блестели серебряные туалетные принадлежности — словно выложенные из чемоданчика хирурга инструменты. Руки ее отливали фарфором. Губы покрывал тонкий слой бледно-розовой помады. Она не казалась утомленной после вечеринки — никаких признаков израсходованной жизни. Спальня являла собой пример созданной дизайнером декорации, изображающей отходящую ко сну даму —
На Риардене все еще был вечерний костюм — распущенный галстук, свисшая на лоб прядь волос. Лилиан посмотрела на него без удивления, словно бы понимая, чего стоил ему последний проведенный в комнате час.
Он молча посмотрел на жену. Риарден давно уже не заходил в ее комнату и теперь жалел о том, что сделал это.
— Генри, разве среди людей не принято говорить?
— Как хочешь.
— Мне бы хотелось, чтобы ты прислал с завода одного из своих блестящих специалистов, посмотреть на нашу топку. Ты не знаешь, что она погасла во время вечеринки, и Симонсу пришлось попотеть, прежде чем ему удалось снова запустить ее?.. Миссис Уэстон назвала кухарку нашим лучшим достижением — ей очень понравились закуски… Бальф Юбэнк сказал о тебе очень забавную вещь: он назвал тебя крестоносцем, у которого вместо плюмажа на шлеме заводской дым… Мне приятно, что тебе не понравился Франсиско д’Анкония. Я терпеть его не могу.
Он не стал объяснять свое появление, маскировать поражение или признавать его — немедленно удалившись. Вдруг все, что думала она, о чем догадывалась, что ощущала, сделалось ему безразличным. Он подошел к окну и остановился, глядя наружу.
«Почему же она вышла за меня замуж?» — думал он. Он не задавал себе этот вопрос восемь лет назад, в день их бракосочетания. Но после в муках одиночества неоднократно пытался найти ответ на него. Ответа не было.