Он вернулся домой поздно и бесшумно поднялся в спальню. Риарден ненавидел себя за то, что вынужден действовать украдкой, однако так он поступал день за днем уже несколько месяцев. Вид членов семьи стал для него невыносим, и он не понимал причины. Не следует ненавидеть их за свою собственную вину, корил он себя, прекрасно понимая при этом, что ненависть его коренится совсем в другом.
Риарден бесшумно прикрыл за собой дверь – словно беглец, пытающийся выкроить мгновение отдыха. Так же осторожно он раздевался, готовясь ко сну: ему не хотелось выдавать свое присутствие родственникам, не хотелось никакого общения с ними – даже опосредованного, даже того, чтобы они просто
Риарден надел пижаму и замер на месте, раскуривая сигарету, когда дверь его спальни отворилась. Единственная особа, имевшая право войти к нему без стука, никогда этим своим правом не пользовалась, и поэтому он несколько мгновений недоуменно рассматривал возникшую на пороге фигуру, не в силах поверить, что перед ним Лилиан.
На ней было одеяние в стиле ампир цвета бледного шартреза, плиссированная юбка изящными складками ниспадала от высокой талии; при первом взгляде нельзя было сказать, что это: вечернее платье или ночная сорочка… нет, все-таки, сорочка.
Она замерла в двери, свет очертил соблазнительные контуры тела.
– Конечно, не следует первой представляться незнакомцам, – сказал она негромко, – однако мне приходится это делать: меня зовут миссис Риарден.
Он не понял, сарказм звучал в ее голосе или просьба.
Войдя, Лилиан закрыла за собой дверь непринужденным, властным жестом, жестом хозяйки.
– В чем дело, Лилиан? – спокойно спросил он.
– Дорогой мой, не следует признавать столь много и столь откровенно, – она лениво прошествовала по комнате мимо его постели и опустилась в кресло. – Причем достаточно нелестным для меня образом. То есть давать понять, что у меня должен быть особый повод претендовать на твое время. Неужели я должна записываться на прием через секретаршу?
Стоя посреди комнаты с сигаретой в зубах, Риарден смотрел на жену. Он не желал ничего отвечать.
Она рассмеялась.
– Причина моя столь необычна, что тебе она никогда не пришла бы в голову, дорогой. Не соизволишь ли ты швырнуть несколько крох своего драгоценного внимания нищенке? Не позволишь ли остаться здесь без какой-то официальной причины?
– Конечно, – проговорил он, – оставайся, если хочешь.
– Я не могу предложить тебе весомой темы – ни заказа на миллион долларов, ни сделки с «
– Действуй.
– Генри, разве есть более действенный способ заткнуть мне рот, а? – проговорила он с беспомощной, трогательной искренностью. – Ну что я могу сказать после этого? Что, если я хотела рассказать тебе о том новом романе, который пишет Бальф Юбэнк – он обещал посвятить его мне, – но разве это тебя заинтересует?
– Если хочешь услышать правду – ни в коей мере.
Лилиан рассмеялась.
– A что, если я не хочу слышать от тебя правду?
– Тогда я не знаю, что тебе и сказать, – проговорил Риарден, почувствовав резкий, словно удар, прилив крови к мозгу, рожденный двойным бесчестьем лжи, произнесенной искренне; эта искренность подразумевала скрытность, желание оградить себя от постороннего вмешательства в его жизнь, на что он больше не имел права.
– Зачем же тебе неправда? – спросил он. – Чего ради?
– Видишь ли, дело в жестокости правдивых людей. Ты бы не понял меня – или все-таки понял бы? – если бы я сказала тебе, что подлинная преданность включает в себя готовность лгать, обманывать, мошенничать – лишь бы сделать другого счастливым, лишь бы создать для него ту реальность, которую он ищет, если ему не нравится существующая.
– Нет, – неторопливо проговорил он, – мне это непонятно.
– На самом деле все очень просто. Если ты говоришь красавице, что она прекрасна, что ты ей даешь? Это всего лишь факт, и констатация его тебе ничего не стоит. Но когда ты превозносишь красоту дурнушки, то приносишь ей жертву, низводя понятие красоты. Любить женщину за добродетель бессмысленно. Она заслужила поклонение, и оно – плата, а не дар. Но истинный дар бывает, когда женщину любят за пороки, когда любовь не заслужена ею. Любить ее за пороки значит презирать ради нее всякую добродетель – и в этом истинное проявление любви, потому что в жертву приносятся твоя совесть, разум, честность и твое бесценное самоуважение.
Риарден смотрел на нее, не веря себе. Столь чудовищная хула не позволяла допустить, что человек действительно может так думать; он только пытался понять, зачем ей понадобилось все это говорить.
