– Я не стану вас спрашивать, мистер Риарден. Я и так знаю ответ.
Жареная индейка стоила тридцать долларов. Шампанское – двадцать пять. Кружевная скатерть, похожая на паутинку с рисунком из виноградных листьев и гроздьев, переливавшихся в свете свечей, стоила две тысячи. Обеденный сине-золотой сервиз из полупрозрачного китайского фарфора – две с половиной.
Столовое серебро с монограммой «ЛР» в лавровом венке, в стиле ампир, обошлось в три тысячи долларов. Но думать о деньгах и о том, что они доказывают, значило бы проявить бездуховность.
В середине стола красовался позолоченный деревянный крестьянский башмак, наполненный цветками ноготков, кистями винограда и морковью. Свечи были вставлены в тыквы с вырезанными на них улыбающимися рожицами, а по скатерти рассыпались изюм, орехи и конфеты.
На обед в День благодарения собрались Риарден, его жена, мать и брат.
– Сегодня вечер, когда мы благодарим Создателя за его благословение, – произнесла мать Риардена. – Господь был добр к нам. У некоторых людей сегодня нет еды, а у иных и дома нет, и очень многие в стране остались без работы. Посмотришь на город, и жутко делается. Да вот, совсем недавно, на прошлой неделе, кого бы вы думали я встретила? Люси Джадсон-Генри, помните Люси Джадсон? Жила в Миннесоте в соседнем доме с нами, когда тебе было двадцать лет. У нее был мальчик твой ровесник. Я потеряла связь с Люси лет двадцать тому назад, когда они переехали в Нью-Йорк. Так меня просто ужас охватил, когда я увидела, во что она превратилась: беззубая старая ведьма, в мужском пальто, просит подаяния на углу. И я подумала, что и со мной такое могло бы случиться, если бы не милость Господня.
– Ну что ж, если полагается возносить благодарности, – весело произнесла Лилиан, – я думаю, мы не должны позабыть про Гертруду, новую повариху. Она – настоящий художник.
– Я в этом смысле старомоден, – вставил Филипп. – И хочу поблагодарить самую лучшую на свете мать.
– Кстати, – сказала мать Риардена, – мы должны поблагодарить Лилиан за этот обед и за те труды, что она приложила, дабы сделать его таким красивым. Она несколько часов украшала стол. Он такой затейливый и необычный.
– Это все деревянный башмак, – заметил Филипп, наклонив голову, он придирчиво и с одобрением рассматривал вазу. – Удачная находка. У всех есть свечи, столовое серебро и барахло, которое дорого стоит, а этот башмак нужно было придумать.
Риарден не сказал ничего. Свет свечей обрисовал его лицо, словно старинный портрет, который не выражал ничего, кроме безразличной вежливости.
– Ты не прикоснулся к вину, – сказала мать, посмотрев на него. – Я думаю, ты должен предложить тост с благодарностью людям этой страны, которые так много тебе дали.
– Генри не в том настроении, мама, – ответила Лилиан. – Боюсь, День благодарения – праздник только для тех, у кого совесть чиста.
Она подняла бокал, но остановилась на полпути и спросила:
– Ты собираешься сделать какое-нибудь заявление на завтрашнем процессе, Генри?
– Собираюсь.
Она поставила бокал на стол.
– Что именно ты собираешься сказать?
– Завтра услышишь.
– Не воображаешь ли ты, что сможешь легко отделаться?
– Я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря «отделаться».
– Ты понимаешь, что против тебя выдвинуто серьезное обвинение?
– Понимаю.
– Ты признался, что продал металл Кену Данаггеру.
– Признался.
– Тебя могут посадить в тюрьму на десять лет.
– Не думаю, хотя такое возможно.
– Ты читал газеты, Генри? – со странной улыбкой вступил Филипп.
– Нет.
– О, ты должен их прочитать!
– Должен? Зачем?
– Чтобы знать, как они тебя обзывают!
– Это даже интересно… – слова Риардена относились к улыбке Филиппа, выражавшей явное удовольствие.
– Я ничего не понимаю, – сказала мать. – Тюрьма? Ты сказала, тюрьма, Лилиан? Генри, тебя посадят в тюрьму?
– Все может быть.
– Но это нелепо! Сделай же что-нибудь!
– Что?
– Не знаю. Я ничего в этом не понимаю. Уважаемые люди не садятся в тюрьму. Сделай что-нибудь. Ты же всегда знал, что делать с бизнесом.
– С
– Я не верю в это, – она говорила тоном испуганного, избалованного ребенка. – Ты говоришь так, словно хочешь, чтобы тебя пожалели.
– Он корчит из себя героя, мама, – ответила Лилиан, холодно улыбаясь. – Генри, тебе не кажется, что твое поведение совершенно несерьезно?
– Нет.
– Ты знаешь, что процессы такого рода не всегда… приводят в тюрьму. Существуют способы избежать этого, уладить все мирным путем, если найдешь нужных людей.
– Я не знаю нужных людей.
– Посмотри на Оррена Бойля. Он натворил дел побольше и похуже, чем твоя маленькая проделка на черном рынке, но он достаточно умен, чтобы избежать суда.
– Значит, я недостаточно умен.
– Не кажется ли тебе, что настало время сделать над собой усилие и повзрослеть?
– Нет.
– Что ж, тогда я не нахожу, что ты можешь претендовать на роль жертвы. Если ты отправишься в тюрьму, то по собственной вине.
– О какой такой роли жертвы ты говоришь, Лилиан?
