Атлант расправил плечи полностью

– Никто?

– Никто. Я думала, что он сообщает людям некую неопровержимую, но непознанную ими истину, которая заставляет их предавать все, что они любили. Но в этом нет нужды. Я понимаю, что они чувствовали. И больше не виню их. Вот только не могу понять, как они могли научиться жить после ухода, если только они еще живы.

– Ты считаешь, что предала «Таггерт Трансконтинентал»?

– Нет. Я… я чувствую, что предала бы ее, оставшись на рабочем месте.

– Верно.

– Если бы я согласилась служить мародерам, то… то предала бы Нэта Таггерта. Этого я сделать не могла. Не могла допустить, чтобы его и мое достижение, в конце концов, завершилось тем, что попало в руки мародеров. Не такой была наша цель.

– И ты называешь это безразличием? Ты считаешь, что теперь любишь свою железную дорогу меньше, чем месяц назад?

– Я отдала бы жизнь за один год на железной дороге… Но не могу туда вернуться.

– Тогда ты знаешь, что чувствовали все, кто ушел, и что они любили, когда уходили.

– Франсиско, – наклонив голову и не глядя на него, спросила Дагни, – почему ты спросил, не сдалась бы я двенадцать лет назад?

– Ты понимаешь, о какой ночи я все время думаю так же, как и ты?

– Да… – прошептала Дагни.

Медленно, с усилием, она подняла на него глаза.

На его лице она увидела то же выражение, что и утром двенадцать лет назад: подобие улыбки, хотя губы не улыбались. Спокойную победу над страданием, мужскую гордость за ту цену, которую он заплатил, и за то, что стоило этой цены.

– Но ты не сдался, – возразила она. – Ты не бросил дело, ты до сих пор президент «Д’Анкония Коппер», просто теперь это для тебя ничего не значит.

– Сегодня дело значит для меня столь же много, как и в ту далекую ночь.

– Зачем тогда ты разрушил компанию?

– Дагни, ты счастливее меня. «Таггерт Трансконтинентал» – средоточие высокоточных механизмов. Компания недолго сможет существовать без тебя. Не сможет двигаться лишь при помощи рабской силы. Они безжалостно разрушат ее сами, и ты не увидишь – просто не успеешь увидеть, – как твоя дорога служит мародерам. Но добыча медной руды – дело попроще. «Д’Анкония Коппер» продержится под присмотром нескольких поколений грабителей и рабов. Управляемая грубо, жалко, неумело, она все равно поможет им выживать. Я должен разрушить ее своими руками.

– Ты… что?

– Я сознательно и последовательно разрушаю «Д’Анкония Коппер», преднамеренно и планомерно, своими собственными руками. Я спланировал все так аккуратно и работал так усердно, как будто зарабатывал себе состояние, чтобы не дать им заметить и остановить меня, чтобы не дать им захватить рудники до тех пор, пока не станет слишком поздно. Все силы и энергию, что ожидали от меня в управлении «Д’Анкония Коппер», я потратил не на то, чтобы усилить компанию. Я разрушу ее до последнего камня, до последнего цента моего состояния, до последней унции меди, которая могла бы достаться мародерам. Я не оставлю ее в том жирном благополучии, в каком унаследовал, я верну ее к тому, с чего начинал Себастьян д’Анкония, а потом предоставлю им попробовать выжить без него и без меня!

– Франсиско! – вскричала Дагни. – Как ты мог заставить себя сотворить такое?

– По милости той же любви, какую питаешь ты сама, – спокойно ответил он. – Моей любви к «Д’Анкония Коппер» и ради того духа, чьим воплощением она является. Была, есть и когда-нибудь станет снова.

Дагни стояла молча, пытаясь собрать воедино все сказанное – все то, что повергло ее в оцепенение. В тишине стала слышна музыка из радиоприемника, и ритм струнных настиг ее, подобно медленным глухим шагам. Перед мысленным взором Дагни пронеслись прошедшие двенадцать лет: измученный мальчик, просящий о помощи у нее на груди; мужчина, сидящий на полу, играя в марблс и смеясь над разрушением промышленных монополий; мужчина, отказывающийся ей помочь с криком: «Любовь моя, я не могу!»; мужчина, произносящий в дымном баре тост за долгие годы, которые пришлось ждать Себастьяну д’Анкония…

– Франсиско… я многое поняла про тебя… но никогда не думала, что ты – один из тех, кто ушел…

– Я ушел одним из первых.

– Я думала, что эти люди всегда исчезают…

– А разве я не исчез? Разве это не самое худшее, что я тебе причинил – бросил тебя, предоставив любоваться испорченным плейбоем, который уже не был тем Франсиско д’Анкония, которого ты знала?

– Да… – прошептала она, – только самое худшее то, что я так и не смогла в это поверить… никогда не верила… Каждый раз, глядя на тебя, я видела того Франсиско д’Анкониа…