Голт так держал ее в обьятьях, так целовал в губы, что Дагни казалось: каждый предпринятый ею шаг, каждая опасность, каждое сомнение, даже ее измена – если это было изменой, – давали ей некое право на эту минуту. Джон увидел в ее лице напряженность удивленного протеста против себя самой, и она услышала его голос сквозь пряди своих волос, прижатых к его губам:
– Не думай сейчас о них. Не думай о страдании, опасности, врагах ни мигом дольше, чем необходимо для борьбы с ними. Ты здесь. Это наше время и наша жизнь, не их. Не старайся быть счастливой. Ты счастлива.
– С риском погубить тебя? – прошептала она.
– Не погубишь. Но да, даже с этим риском. Ты не считаешь это равнодушием, так ведь? Разве равнодушие сломило тебя и привело сюда?
– Мне… – и тут исступление правды заставило Дагни притянуть к себе голову Голта и бросить ему в лицо: – Мне было все равно, погибнем мы потом или нет, лишь бы увидеть тебя!
– Я был бы разочарован, если бы ты не пришла.
– Знаешь, что это такое – ждать, запрещать себе, откладывать на день, потом еще на день, потом…
Голт усмехнулся.
– Знаю ли? – негромко произнес он.
Дагни беспомощно уронила руки: она вспомнила о его десяти годах.
– Когда я услышала твой голос по радио, лучшую речь, какую только… Нет, я не вправе говорить тебе, что о ней думала.
– Почему?
– Ты думаешь, что я не приняла ее.
– Примешь.
– Ты говорил отсюда?
– Нет, из долины.
– А потом вернулся в Нью-Йорк?
– На другое утро.
– И с тех пор здесь?
– Да.
– Слышал ты обращения, которые они посылают тебе каждую ночь?
– Конечно.
Дагни медленно оглядела комнату, взгляд ее перемещался от городских башен за окном к деревянным балкам потолка, к потрескавшейся штукатурке на стенах, к железным ножкам его койки.
– Ты все время был здесь. Жил здесь двенадцать лет… здесь… вот так…
– Вот так, – сказал Голт, распахивая дверь в конце комнаты.
Дагни ахнула: вытянутая, залитая светом комната без окон в оболочке из поблескивающего металла, напоминающая маленький танцзал на подводной лодке, была лучшей современной лабораторией, какую она только видела.
– Входи, – пригласил ее с улыбкой Голт, – мне больше не нужно скрывать от тебя секреты.
Это было как переход в иную вселенную. Дагни посмотрела на сложное оборудование, искрящееся в ярком рассеянном свете, на сеть блестящих проводов, на классную доску, исписанную математическими формулами, на длинные ряды предметов, созданных благодаря суровой дисциплине целеустремленности, потом на прогнувшиеся половицы и крошащуюся штукатурку мансарды. «Какой контраст! – подумала Дагни. – Или-или – вот выбор перед которым поставлен мир».
– Ты хотела знать, где я работал одиннадцать месяцев в году, – сказал Голт.
– И это все, – спросила Дагни, указывая на лабораторию, – приобретено на зарплату, – она указала на мансарду, – неквалифицированного рабочего?
– О, нет! На арендную плату, которую Мидас Маллиган платит мне за электростанцию, за лучевой экран, за радиопередатчик и еще несколько работ такого же рода.
– Тогда… тогда почему тебе приходилось работать путевым обходчиком?
– Потому что заработанные в долине деньги нельзя тратить за ее пределами.
– Где ты взял это оборудование?
– Я его спроектировал. Изготовлено оно на заводе Эндрю Стоктона, – он указал на предмет величиной с радиоприемник в углу комнаты. – Вот тот двигатель, который был тебе нужен, – и усмехнулся тому, как она ахнула и невольно подалась вперед. – Можешь осмотреть, теперь ты не выдашь его им.
Дагни во все глаза смотрела на блестящие металлические цилиндры, поблескивающие катушки с проволокой, напоминающие ржавый предмет, хранящийся как священная реликвия в стеклянном гробу в склепе Терминала Таггертов.
– Он поставляет мне электричество для лаборатории, – сказал Голт. – Никому не приходится задаваться вопросом, почему путевой обходчик расходует столько электроэнергии.
– Но если они обнаружат это место…
Голт издал странный, отрывистый смешок.
– Не обнаружат.
– И долго ты…
Дагни умолкла; на этот раз она не ахнула; представшее перед ней зрелище можно было встретить только с полным внутренним спокойствием. На стене, за механизмами, она увидела вырезанную из газеты фотографию. На ней была она, в брюках и рубашке, стоящая возле паровоза на открытии дороги Джона Голта. В улыбке были событие, смысл и солнечный свет того дня. Стон был единственной ее реакцией, когда она повернулась к Голту, но выражение его лица было под стать ее выражению на фотографии.
– Я был символом того, что ты хотела уничтожить в мире, – сказал он. – Но ты была для меня символом того, чего я хотел достичь, – Голт указал на фотографию: – Считается, что люди должны испытывать такое состояние раз, от силы два в жизни. Но я избрал его как постоянное и обычное.
